К счастью, те, кого я мечтал увидеть несколько десятков лет и на встречу с кем больше всего надеялся, – мой «аспирантский отец» Эрнст Вальдшмидт и его супруга – оказались в добром здравии. Профессор к тому времени исполнилось восемьдесят три года, жена была чуть старше. Наша встреча после тридцати пяти лет разлуки казалась сном. Старики были очень взволнованы, меня же чувства переполняли настолько, что перехватывало дыхание. Мы сидели в свете тусклой лампы, и я вновь вспоминал строки Ду Фу:
С профессором Вальдшмидтом я познакомился в первый год учебы в Гёттингене. Те десять лет, что я провел здесь, были полны потрясений, но каждую нашу встречу я отчетливо помню. Часто профессорская чета приглашала меня на ужин; их единственный сын, которому тогда было чуть больше десяти, всегда сидел с нами за столом. Однажды профессор Вальдшмидт даже пошутил над ним: «У нас в доме гость из Китая. Завтра в школе можешь всем похвастаться». Спустя совсем немного времени началась Вторая мировая война, и этот вчерашний мальчишка, неожиданно быстро повзрослевший, был призван в армию и погиб в боях на севере Европы. Его смерть стала страшным ударом для супругов Вальдшмидт, но вскоре и самого профессора обязали идти на фронт. Что творилось у него на душе, я не мог спрашивать, а он, возможно, и не хотел, чтобы ему задавали такие вопросы, предпочитая безмолвно и безмерно страдать, не разделяя свою скорбь ни с кем. Перед самым началом войны профессор забронировал театральные билеты на весь сезон, к открытию которого дома его уже не было. Я взял на себя обязанность раз в неделю сопровождать супругу профессора на спектакли. Когда представление заканчивалось, я провожал госпожу Вальдшмидт домой. Наш путь был неблизким – профессорский дом стоял у подножья горы рядом с лесом, так что в свою темную и остывшую комнату я попадал далеко за полночь.
Мое собственное положение было совсем скверным. Во время войны письма из дома дороже золота, новости же в них были тогда совсем не радостными: моя родина подвергалась мучениям, в семье все от мала до велика бедствовали. Порой я не мог сомкнуть глаз всю ночь, печальные мысли не давали покоя, то и дело раздавался грохот очередного авиаудара, в желудке было пусто… Когда беспокойный сон все же овладевал мной, то приносил видения дорогой сердцу родины и очищенного арахиса.
Учеба, сдача устных экзаменов, получение ученой степени, работа над диссертацией – все это происходило в очень тяжелых условиях. Каждый раз, когда профессор Вальдшмидт приезжал с фронта домой на побывку, я приходил к нему с диссертационными материалами, он внимательно слушал мои доклады, давал свои комментарии. Сколько душевных сил вложил он во все, что я знаю и умею сейчас! Мои нынешние достижения весьма скромны, но даже их у меня не было бы без наставлений, труда и терпения, которое проявил дорогой профессор ко мне, совершенно чужому для него иностранному юноше. Можно ли забыть то, что он сделал для меня?
Сегодня мы снова встретились, но уже не в том трехэтажном доме, который я так хорошо помню, а в пансионате для пожилых людей. Свой собственный дом профессор и его супруга оставили в дар Институту буддизма и индологии Гёттингенского университета, автомобиль, кажется, продали, и переехали. Пансионат выглядел роскошно, славился отличной кухней, имел собственный спортивный зал и бассейн. Впрочем, если учесть, что постояльцами здесь были люди очень пожилые, и порой даже неспособные самостоятельно передвигаться, спортивный зал и бассейн казались некими излишествами. Большинство постояльцев остановились здесь в ожидании смерти, и тот, с кем сегодня вместе ужинали и беседовали, наутро мог отойти в мир иной. Заниматься гимнастикой в такой обстановке мало кому хотелось. Однако у профессорской четы не было никого, кто мог бы за ними ухаживать – куда же им было податься?