— Ну, вот и хорошо! — обрадовался тот. — Садись. Будем заканчивать позирование!
— А долго мне сидеть? — спросил Иван.
— С полчаса, не больше, — ответил художник.
Но не прошло и четверти часа, как в мастерскую вошел Балкайтис. Увидев его, Зайцев побледнел.
— Я хотел бы поговорить с тобой, — кивнул Ивану головой Балкайтис. Голос у него дрожал.
— Говори, я слушаю, — сказал Иван, пытаясь сохранить спокойствие.
— Видишь ли, я хотел бы поговорить один на один, — пробормотал Балкайтис.
— Ну, что там у тебя такого секретного, Антониус? — спросил Зайцев. — Обычно у меня нет никаких особых тайн от окружающих!
— Да так, есть тут один разговор, — сказал уклончиво Балкайтис и повернулся лицом к Грюшису. — Долго ты еще будешь рисовать, Пранас?
— Пять минут и все, — ответил тот.
Наконец, художник сделал еще несколько набросков и отошел в сторону. — Ну, все, можешь идти, — сказал он.
Зайцев и Балкайтис вышли на улицу.
— Пойдем на скамейку к штабу, — предложил Иван. — Там и поговорим.
— А мы можем и здесь поговорить. Давай пройдемся к стадиону, — сказал Балкайтис.
— Пойдем, — согласился Иван.
В самом деле, вокруг никого не было. Редкие солдаты, встречавшиеся на их пути, не могли подслушать разговор, да и погода была хорошая.
— Послушай, Иван, — заговорил Балкайтис, — тебе о чем-нибудь говорят слова «особый отдел»?
— Конечно, говорят, — ответил Зайцев. — «Особый отдел» это орган КГБ в воинских частях. У нас он тоже есть, его возглавляет майор Скуратовский.
— А ты встречался со Скуратовским?
— Да, и много раз! Он часто заходит в штаб и проводит профилактические беседы.
— Что-то я не слышал, чтобы кто-нибудь из писарей об этом рассказывал!
— А кто об этом будет рассказывать, чтобы потом опять подвергнуться в лучшем случае новой профилактической беседе?
— Ну, а зачем же ты тогда признаешься мне о своих беседах с ним?
— Ну, видишь, ты спрашиваешь, а я отвечаю! У меня нет оснований не доверять тебе. Или ты хочешь, чтобы я тебя обманывал? Зачем тебе понадобились сведения о Скуратовском?
— Понимаешь, — Балкайтис заколебался, — я не знаю, можно ли говорить…
— Ну, если считаешь, что у тебя большой секрет, тогда не говори!
— Видишь ли, меня встретил Скуратовский и сказал, но чтобы я никому не говорил…
— А ты и не говори! Зачем разглашать ваши личные разговоры? Я и не прошу об этом!
— Ну, как такое дело скрыть? — пробормотал Балкайтис. — Я так испугался, что не знаю, что и думать! И говорить боюсь, и молчать не могу! Может, ты меня выслушаешь?
— Так что же у тебя случилось? — сказал Иван и почувствовал, как к горлу подкатился спазматический комок: ему стало жаль товарища.
— В общем, Скуратовский сказал мне, чтобы я пришел в субботу на контрольно-пропускной пункт. Он повезет меня в город на какую-то беседу. Ты не знаешь, что это такое? — Балкайтис пристально посмотрел на Зайцева. Иван покраснел, но выдержал устремленный на него взгляд.
— Ты, видимо, приглашаешься на профилактическую беседу, — сказал он, взяв себя в руки. — Вероятно, что-то где-то сболтнул о политике партии…
— Но я ни с кем не говорил на политические темы!
— Кто его знает? Может, где-нибудь что-то и говорил?
— Да разве все вспомнишь?
— Знаешь, Антониус, — сказал успокаивающе Зайцев, — а может, вся эта встреча не стоит и выеденного яйца? Ну, посидишь, выслушаешь всякие там нотации да и назад приедешь!
— А вдруг они не выпустят меня оттуда? Возьмут и убьют?
— Чепуха! — усмехнулся Иван. — Ты что, шпион или диверсант, чтобы они тебе что-нибудь сделали?
— Все могут приписать! Я ведь слышал о КГБ всякие страшные вещи!
— У страха глаза велики! На самом же деле, КГБ не настолько страшен, как о нем говорят! У них уже давно все на бумаге. Кто-нибудь донес, донос записали, ну, и решили провести плановую профилактическую беседу…
— А тебе доводилось бывать на таких беседах?
— Доводилось, — ответил Зайцев. — Правда, довольно давно, еще в школе. Я там высказался на уроке не совсем обычно о Ленине. Ну, и…впрочем, о чем тут рассказывать? Вызвали на беседу. Сидит за столом здоровенный мужчина в штатском с весьма невыразительным лицом. Стал задавать вопросы…Ну, а я отвечал.
— И все?
— Ну, вроде бы, писал какую-то расписку о неразглашении состоявшегося разговора или давал обещание больше так не говорить. В общем, что-то в этом роде…Точно не помню.
— А как ты себя вел? Соглашался с кагебистом?
— Я, честно говоря, тогда и не знал, что это кагебист. Спорил, не соглашался, ну, в общем, вел себя глупо…
— Почему? А если на тебя написали ложь?
— Ложь и написали, — усмехнулся Иван. — А я по неопытности стал возмущаться, настаивать на своем, в результате…
— Так ты считаешь неопытностью не признать клевету?
— Теперь я не только так считаю, но даже убежден в этом! — решительно ответил Зайцев. — Я просто понял, что им от меня нужно было только признание моих ошибок и «искреннее» раскаяние!
— Признание ошибок! — возмутился Балкайтис. — Раскаяние? В чем? В том, что ты не совершал?
