По прибытии в роту накануне построения на обед, Зайцев обнаружил, что Шорника нигде нет. Не было его и в строю, когда рота отправилась в столовую. Не пришел он и на обед. Иван не решился спрашивать товарищей, не желая вызывать нездоровое внимание к Шорнику. — Не буду спешить, — решил он, — а то получится как тогда с телефонным звонком. К тому же до субботы еще целых три дня!
Однако Шорник не явился и на вечернюю поверку. Когда объявили его фамилию, кто-то из строя ответил: — Работает!
Зайцев встревожился: что-то случилось!
Перед отбоем он подошел к Таманскому и спросил: — А ты, Вася, не знаешь, где Шорник?
— Работает он! Ты же слышал на поверке? — ответил Таманский. — Розенфельд дал ему какое-то задание. Вот он и задержался. Может, послал за колером. А там, кто его знает?
— За колером? — удивился Иван. — Это что, краску воровать? Да разве туда посылают сержантов?
— Черт их знает, Иван, — пробурчал Таманский. — У них там свои секреты. Может, послали за чем-нибудь еще? Конечно, вряд ли пошлют сержанта воровать краску, да еще в одиночку!
Утром, когда дневальный прокричал «подъем!», Зайцев вставать не спешил. По давно установившейся традиции «старики» на зарядку не бегали. Поворочавшись в постели с четверть часа, Иван решил встать и пойти в умывальник, пока не прибежали «молодые» воины и не устроили шумной суеты. Тут он вспомнил о Шорнике и глянул в сторону его постели. Вацлав преспокойно спал, повернувшись лицом к стене. — Может разбудить? — подумал Иван. — Все-таки история о предстоящей самоволке — дело серьезное. Впрочем, пусть спит, поговорим поздней.
Перед завтраком в роту позвонили с контрольно-пропускного пункта и сообщили дневальному, что Розенфельд направился в казарму. Дневальный тут же побежал будить Шорника. Иван в это время прохаживался взад-вперед по коридору и все видел.
Шорник быстро встал, взял полотенце и пошел в умывальник. Увидев Ивана, он улыбнулся: — Привет! Как дела?
— Надо поговорить, — ответил Зайцев. — Иди, умойся, убери постель, а потом перекинемся парой слов!
Когда дневальный закричал: — Рота, смирно! — появился Розенфельд. Шорник уже заправил постель и привел себя в должный вид. — Ну, что ты хотел мне сказать? — спросил он стоявшего в коридоре Ивана после того как дежурный подал команду «вольно!».
— Видишь ли, тут такая длинная история, — сказал Зайцев, — что нам нужно поговорить в более безопасной обстановке.
— Ты хочешь сказать, что нам нужно поговорить наедине? — спросил тихим голосом Шорник.
— Да, и желательно сегодня!
— Что-нибудь экстренное?
— Ну, не совсем экстренное, но чем раньше я тебе расскажу, тем лучше!
— Любопытно, — улыбнулся Шорник. — Ну, а если мы переговорим вечером, после ужина?
— Хорошо, можно и так, — кивнул головой Иван. — Приходи тогда ко мне в штаб сразу же после ужина.
— Ладно. А может переговорим после обеда?
— Понимаешь, у меня тут намечена одна встреча…
— А, с этим деятелем? — пробормотал Шорник. — Тогда хорошо. Встретимся вечером.
Как обычно, в три часа дня, Зайцев явился к Скуратовскому. Вначале майор завел разговор о жизни, об отношениях между солдатами, поинтересовался, как идет служба. Словом, провел непринужденную беседу для того, чтобы создать наиболее благоприятную атмосферу для откровенности. Владимир Андреевич умел показать себя заботливым и чутким человеком. Выслушав Ивана, он иногда давал ему отеческие советы как поступать в той или иной ситуации.
Так, например, однажды Зайцев рассказал о плохих отношениях к нему сверстников, и Скуратовский посоветовал не придавать этому серьезного значения. — Ты — человек умный, сообразительный, — сказал он тогда, — поэтому у тебя всегда будет множество недоброжелателей. А это значит, что не нужно обращать на них внимание. Злоба, зависть — это характерные психологические качества советских людей, поэтому от них и не следует ожидать иного!
— Да, но ведь они страшно раздражают! — возразил на это Зайцев.
— Чем? — усмехнулся майор. — Только лишь своей злобой? Конечно, и это каким-то образом портит человеку настроение. Но что поделаешь, если это у нас — дело обычное? Крепись! Главное в нашей жизни — это выдержка!
После такого рода вступления Скуратовский обычно переходил к делу. — Ну, что? — спросил он и в этот раз. — Как там поживают Туклерс с Балкайтисом?
— Туклерс совершенно изменился, — сказал Иван, — антисоветских взглядов не допускает. Даже наоборот, он стал таким сторонником нашего общественного строя, что скорей сам убеждает меня в прогрессивности социализма, чем я его!
— Ну, что ж. Сейчас мы это запишем! — рассмеялся майор. — Видишь, уже один человек для нас не потерян! Сразу видна хорошая работа! А как Балкайтис? Он говорил что-либо о встрече с нами?
— Ничего, — развел руками Зайцев. — Наоборот, молчит как рыба. Стал какой-то вялый, апатичный. Иногда приходит ко мне в штаб, берет у меня учебник английского, что-то оттуда выписывает и уходит. Почти ни о чем не разговаривает! С него даже слова не вытянешь!
