— Да, трудный человек! — пробормотал Скуратовский. — Давно нам не попадались такие «крепкие орешки»! Уперся в свое: — Не говорил я этого! — и все тут! Да настолько правдоподобно разыграл спектакль, что даже товарищ Вицин усомнился, а не сфабриковали ли мы какую-то чушь!
— Не может быть?!
— Видишь ли, товарищ Вицин — очень опытный работник. Он помнит, как еще в тридцатые годы, когда партия дала народу возможность свободно выявлять друг друга, страна буквально захлебнулась доносами! Писали все: и товарищи по работе на своих коллег, и дети на родителей, и родители на детей, и брат на брата! Словом, в полной мере проявилась «загадочная» русская душа! Тогда было очень трудно отбирать те доносы, которые в самом деле соответствовали действительности. Ведь помимо клеветнических, лживых доносов, попадались и такие, в которых осведомители излагали то, что им казалось правдой. Это тоже характерно для нашего населения! Вобьет, например, себе в голову человек, что его сосед — ярый антисоветчик. И потом его уже ни в чем не разубедишь! И кажется ему, что всякое выражение лица, всякое слово непонравившегося ему гражданина, непременно носят антисоветский характер, то есть ему просто мерещутся кругом одни враги! Этот человек убежден, что все, что ему кажется, так и есть в действительности! И он начинает тогда строчить доносы, выдумывая, порой, самую настоящую чепуху и при этом сохраняя уверенность, что он поступает в соответствии со своей совестью, не кривит душой, как честный советский человек!
— Но ведь это же безумие?! — воскликнул Зайцев. — Это же самое настоящее раздвоение личности! Выдавать кажущееся за действительное могут только сумасшедшие!
— Эхе-хе, — пробормотал Скуратовский. — Если бы все было так просто! Тогда таких людей помещали бы в психиатрическую больницу и все. Но ведь они, увы, не сумасшедшие! Таких у нас превеликое множество! Я думаю, что больше трети населения!
— Ну, так что, выходит, товарищ Вицин посчитал, что и мои докладные — нечто подобное? — удивился Зайцев.
— Ну, не совсем так, — ответил майор. — Он вовсе не собирается подвергать сомнению полученную от тебя информацию. Но уж очень правдоподобно вел себя Балкайтис!
— Каким образом?
— Он все отрицал. Говорил, что ни с кем ни о чем не разговаривал, что политика его не интересует, что никакого представления об экономике как буржуазного, так и нашего общества он не имеет. Конечно, мы быстро все поставили с головы на ноги! Провели убедительную беседу, продемонстрировали документальный фильм, и лишь только после этого удалось с большим трудом добиться от него расписки-обязательства не распространять всевозможные антисоветские взгляды. И то, Балкайтис, прежде чем расписаться, задал нам несколько таких вопросов, что вывел из себя всех! Спросил, например, а где гарантия, что в другой раз после очередной клеветы его снова не вызовут в Управление, и чем он сможет доказать, что невиновен? Пришлось ему пообещать, что если после подписки он не будет допускать антисоветских высказываний, его оставят в покое! Только после этого он расписался!
— Видите, какой упорный человек! — улыбнулся Иван. — А ведь он по-своему прав! В конце концов, чего мы ему только не приписали, поставив его, фактически, на уровень крупнейшего буржуазного ученого!
— Ничего! — махнул рукой Скуратовский. — Все, что мы написали — чистейшая правда! Не знаю, говорил он те вещи или нет, важно то, что он вполне мог такое сказать! Так что нам нечего предъявлять претензии своей совести: от правды никуда не уйдешь!
— Ладно, — вздохнул Зайцев. — Что теперь уже говорить? Что сделано, то сделано!
— Как ты думаешь, — спросил вдруг майор, — а если мы попробуем поймать Балкайтиса, так сказать, с поличным?
— А зачем это нужно? — удивился Иван. — В конце концов, Балкайтис дал вам нужную расписку! Поставленная перед вами цель достигнута! Теперь он наверняка изменится и станет таким же добропорядочным советским гражданином как Туклерс…Разве я не прав?
— Прав-то ты прав, — пробормотал майор, — но, видишь ли, уж очень было неприятно слышать нарекания со стороны товарища Вицина. Да и Балкайтис основательно всех разозлил! Получилось, что мы его уговаривали!
— Ну, так что вы предлагаете?
— А если ты побеседуешь с ним и запишешь разговор на магнитофон?
— Неужели вы думаете, что он такой дурак, чтобы сидеть перед магнитофоном? — рассмеялся Зайцев. — Если он там у вас в Управлении отказался во всем признаваться, вы что, думаете, он станет болтать всякую ерунду перед магнитофоном?
— Так я же дам тебе маленький карманный магнитофон. Включишь его перед разговором с Балкайтисом, и все будет записано на пленку!
— Но тогда где же секретность информации? — забеспокоился озадаченный Иван. — Я запишу разговор на пленку. Вы вызовите Балкайтиса, устроите ему разнос, а он потом набросится на меня: зачем, мол, выдал?!
— Не волнуйся, — возразил Скуратовский. — Никто не собирается тебя выдавать! Мы никогда так не поступаем! Нам нужен этот материал только для себя. Понимаешь?
