Послышался топот солдатских сапог. Иван тоже вскочил, быстро оделся и побежал…
В умывальнике солдаты увидели довольно странную сцену. На полу с петлей на шее лежал «молодой» воин — повар Набиуллин. Вокруг него растекалась огромная лужа. А он сам не подавал никаких признаков жизни. Сверху, из разорванной отопительной трубы хлестала мутная пузырящаяся вода.
— Нашатырь! Скорей! — заорал опомнившийся первым Шорник. — Несите пузырек из каптерки, долбозвоны! И вату!
Через несколько секунд Гундарь прибежал в умывальник. — На, Вацлав! — сказал он, протягивая Шорнику требуемые предметы. Тот обмакнул вату в нашатырь и ткнул ее в нос Набиуллину. «Молодой» воин дернулся и открыл глаза.
— Рома, что с тобой? — ласково спросил Лазерный.
— Да я…тут…в общем…Не хотел я, чтобы вся рота надо мной смеялась! — заплакал Набиуллин. Из его глаз потекли крупные слезы.
— Эй, иоп вашу мать! — закричал Чистов. — Срочно зовите сантехников! Нужно перекрыть воду!
— Ну-ка, помогите! — сказал Крючков и стал поднимать Набиуллина. Зайцев подбежал к пострадавшему и схватил его за плечо. Совместно они вывели «молодого» воина в коридор.
— Положим в постель? — спросил Зайцев.
— Погоди ты с постелью! — отмахнулся Крючков. — Давай-ка заведем его в канцелярию. Надо разобраться: дело-то нешуточное!
Набиуллина затащили в канцелярию и посадили на стул.
— Ну, как, Рома, тебе лучше? — спросил Иван.
— Лучше, — кивнул головой «молодой» воин. — Вот только холодно.
— Так ты же весь мокрый с головы до ног! — воскликнул Крючков и повернулся к Зайцеву. — Ты покарауль его тут, Иван, а я схожу сейчас к Гундарю!
— Ладно! — буркнул Зайцев.
— Что случилось, Рома? — спросил Иван, когда они остались одни. — С чего это ты решил себя угробить?
Набиуллин промолчал и опустил голову.
Из коридора доносился топот солдатских ног: беготня там все еще продолжалась. Скрипнула дверь, и вошел Шорник. — Слава Богу, — пробурчал он, — что наконец-то перекрыли воду! Этот мудила, — Шорник махнул рукой в сторону Набиуллина, — выломал верхнюю трубу! Решил, видите ли, повеситься на ней…Использовать, так сказать, как опору! Вот придурок! В тебе же весу, наверное, больше сотни килограммов! Или непонятно было, что труба такую тушу не выдержит?!
— Непонятно, — промямлил Набиуллин.
— Так почему ты решил повеситься, Ромка? — перешел на ласковый тон Шорник. — Неужели «старики» тебя так замучили? Или тебе у нас плохо живется?
— Нет, мне живется хорошо, и «старики» здесь не при чем! — замахал руками незадачливый повар.
— Так в чем же дело? Ты понимаешь, что будет роте, если эта история выйдет наружу? Ведь Политотдел обвинит во всем «стариков», как-будто они создали в роте «неуставные отношения»! Понимаешь, что в роте случилось «чепе»?
— Понимаю…Я не хотел, — заныл «молодой» солдат.
— Так что, тебя кто-то из ребят в петлю засунул?
— Нет, я сам…
— Почему?
— Ладно, я скажу, — вновь заплакал Набиуллин. — Помнишь, вчера на вечерней поверке Розенфельд говорил про онанизм?
— Ну, так что?! — закричали в один голос Шорник и Зайцев.
— Ну, так это я…верней про меня говорил «папа», — простонал побагровевший от волнения «молодой» воин. — Я просил Гундаря, пидараса, не говорить никому…
И Набиуллин сбивчиво рассказал о том, как он, воспользовавшись отсутствием в последнее время в казарме солдат, занялся в умывальнике онанизмом. — Ничего не могу с собой поделать! — прервал свое повествовние «молодой» солдат и заплакал. — Фуй у меня все время стоит! И так повернешься и этак, а он все торчит и торчит…Что мне делать? Не могу нормально ни работать, ни служить?
— Дальше! Что было дальше? — потребовал Шорник.
— А дальше…В умывальник зашел Гундарь, а я как раз спустил…Ну, а он как захохочет! Я страшно перепугался!
— Продолжай! — заорал в нетерпении Шорник.
— Ну, я подбежал к Гундарю, штаны все запачкались. — Леня, — говорю, — не говори никому, умоляю, не говори! Позору не оберешься!
— И что Гундарь? — спросил Иван.
— Гундарь сказал: — Ставь бутылку, онанист иобаный! Иначе разнесу по всей роте! — Ну, я достал деньги, а он: — Ты мне бутылку ставь! Зачем мне нужны твои деньги? — А где я ее возьму? В самоволку я не хожу, дороги в магазин не знаю…Да и кто мне продаст бутылку?
— Короче, ты бутылку не поставил? — спросил Зайцев.
— Нет. Я пообещал, что куплю, но не успел. Хотел завтра сбегать, да вот Розенфельд узнал обо всем… — И Набиуллин снова зарыдал.
— Послушай, Рома, — успокоил его Шорник, обнимая за плечи. — Не надо тебе ходить в самоволку и ставить этому гандону пузырь. Ты лучше отдай эти деньги мне, и мы со «стариками» выпьем за твое здоровье.
— Ладно, — кивнул головой Набиуллин. — А вы не будете смеяться надо мной?
— Из-за чего? Что ты пытался повеситься? — мягко, дружелюбно спросил Шорник.
— Нет, из-за того, что я дрочил! — всхлипнул «молодой» солдат.
— Вот дурачок! — улыбнулся Шорник. — Да мы все занимаемся онанизмом! — Зайцев вздрогнул.
— Как, разве и вы занимаетесь? — удивился Набиуллин и уставился широко раскрытыми глазами на сержанта.
— Что ж поделаешь? — вздохнул Вацлав. — Иных способов удовлетворения полового влечения у нас нет!
