А в это время президиум покидали высшие военачальники — командир дивизии и его заместители. Они медленно спустились по ступенькам со сцены и торжественно удалились из зала. Вслед за ними ушли штабные офицеры.
Зайцев посмотрел по сторонам: «старики» делали друг другу знаки, что пора «сматываться».
— Бьжь-бьжь-бьжь, — доносилось с трибуны, — дю-дю-дю-дю…американский империализм…А? Что я сказал? Агрессия…Нечего есть…Постоянный голод в США…А? Что? Где я? Ах, да! Дю-дю-дю-дю…бьжь-бьжь-бьжь-бьжь…
Под шум микрофона, пользуясь затемнением в зале, а также тем, что капитан Розенфельд сбежал вместе со штабными офицерами и некому был контролировать их поведение, «старики» потихоньку покидали деревянные кресла и, согнувшись, исчезали в темноте.
— Пойдем и мы, — сказал Зайцеву Балкайтис. — Смотри, сколько народа уже сбежало…
— Пожалуй, — согласился Иван. — Разве можно это выдержать? — кивнул он головой в сторону трибуны. Балкайтис согнулся и, повторив маневр «стариков», выскочил из зала. Через минуту за ним последовал и Зайцев.
«Молодые» солдаты тоже попытались удрать, но здесь начеку был рядовой Карчемарскас, который, как клубный работник, недавно заменивший уволенного в запас киномеханика, не мог допустить такого пренебрежения «молодежи» к клубным мероприятиям. — Эй, салаги, назад! — потребовал он. — Не хватало нам еще, чтобы старый хрен хватился, что ползала разбежалось! Марш назад!
Пришлось малоопытным воинам вернуться.
Только для одного «молодого» солдата Карчемарскас сделал исключение — для фотографа Середова, который, обливаясь слезами, стал умолять не загонять его в зрительный зал. — Пожалей, Йонас, — бормотал, рыдая, Середов. — Не могу больше слушать эту фуйню! С ума сойду! Пощади!
— Ладно, — смягчился Карчемарскас. — Хер с тобой, иди на улицу! А то вдруг действительно сойдешь с ума!
— Сфотографируй-ка нас лучше, Юра, — сказал Зайцев. — Останется хоть память о торжественном заседании…
— Ох, ради Бога! — обрадовался Середов. — Пойдемте же ко мне в фотографическую комнату!
И компания отправилась вслед за ним.
…На вечернюю поверку в казарму вдруг неожиданно, несмотря на субботу, явился дежурный по части — капитан Вмочилин. А затем прибыл и командир роты — товарищ Розенфельд. И первый и второй военачальники входили в роту во время переклички и общего порядка не нарушали. Дневальный, увидев Вмочилина еще на лестнице, заорал что было сил: — Рота, смирно!
Но дежурный по части быстро сказал: — Вольно! — и сделал знак продолжать поверку. Капитан подошел к выкрикивавшему фамилии воинов старшему сержанту Лазерному и остановился около него прямо перед солдатским строем. Вскоре к нему присоединился и Розенфельд.
— Что это они пожаловали? — удивился Зайцев, подтолкнув локтем Таманского. — Никак «чепе» приключилось?
— Боюсь, как бы ни из-за Коннова собрались эти мудозвоны, — ответил шепотом тот. — Ведь тогда в зале не осталось и половины солдат!
— Не может быть! — прошептал Иван. — Коннов же буквально на глазах засыпал? До нас ли ему было?
— Или ты не знаешь Коннова? — покрутил у виска пальцем Таманский. — Он вполне может закатить скандал на всю часть!
Как раз закончилась перекличка. Установилась тишина.
— Что-то вы, товарищи, стали терять чувство меры! — сказал вдруг громко Вмочилин. — Забыли, наверное, где находитесь?!
Воины молчали.
— Это я говорю к тому, что вы за последнее время совершенно обнаглели! Почему произошел массовый уход с лекции товарища Коннова? Думаете, что если вы солдаты хозподразделения, вам все дозволено?!
Стояла гробовая тишина.
— Что вы, иоп вашу мать, молчите?! — заорал побагровевший Розенфельд. — Бистюлей хотите, мудозвоны?! Я кому говорил: сидеть и слушать?! Вы почему ушли?
Никто не ответил.
— Ну-ка, выйдите из строя те, кто ушел с лекции! — потребовал командир роты.
Ни один солдат не пошевельнулся. Рота безмолствовала.
— Выходите! Нечего прятаться! Что, струсили? — возопил Вмочилин.
Послышался легкий шум. Из строя неожиданно вышел Козолуп. — Я, товарищ капитан, — заныл он, глядя на дежурного по части. — Как етот дед стал говорить шо-то про Америку, я и чую, как шо-то потякло…Ох, простите, товарищ капитан, не наказывайте меня сильно крепко! — И Козолуп заплакал.
Несколько секунд в роте было так тихо, что слышались лишь всхлипывания «молодого» воина. А затем вся рота разразилась оглушительным смехом. Даже Вмочилин не выдержал и, глядя на Козолупа, буквально затрясся, хватаясь руками за живот.
— Ох, иоп вашу мать! — задыхался от хохота Розенфельд. — Етот дед! Ах…ха-ха-ха! Это он про Коннова! Ха-ха-ха! Завтра же расскажу всему штабу! Ха-ха-ха!
— Распускайте роту! — с трудом прокричал Вмочилин, ухватившись руками за стену. — Ох, не могу…Ох, ну, и лекция! Ха-ха-ха!
— Рота разойдись! — прокричал Лазерный, едва сумевший унять безудержный смех.
Г Л А В А 10
Р А З Б О Р П Р О И С Ш Е С Т В И Я
Первые дни наступившего февраля были ветреные и холодные. Температура воздуха на улице колебалась от минус пяти ночью до минус одного градуса днем. Ветер снижал эффект потепления, и в казарме было все еще прохладно.
