Выслушав Ивана, Скуратовский нахмурился. — Говоришь, он родом из Литвы и знает литовский? — спросил он.
— Да, он разговаривает по-литовски даже лучше, чем по-русски! — ответил Зайцев. — Так, по крайней мере, говорят сами литовцы. Они обычно собираются «кучками» и что-то на своем языке обсуждают. И Трунов всегда вместе с ними!
— Что ты говоришь! — возмутился Скуратовский. — Выходит, он скрытный литовец! Как же допустили его в секретный отдел?! Не исключаются диверсии и шпионаж! Ах, какой промах!
— Видите ли, раньше он сидел и не рыпался! — пробормотал Иван. — Был «тише воды, ниже травы». Поэтому на него никто не обращал внимания…
— А каков его политический облик? — майор прищурил глаза. — Допускал ли он нездоровые суждения?
— Нет, антисоветских взглядов он не высказывал, — покачал головой Иван. — Он просто стал «стариковать»: грубить, хамить, вести себя вызывающе…
— Конечно, тут наше явное упущение! — пробормотал Скуратовский. — Это мы проглядели! Уже одно то, что он разговаривает на одном языке с националистами, должно само по себе настораживать! Да к тому же не высказывает антинародных суждений! Наверняка он — опаснейший человек! Разве настоящий враг выставит себя на всенародное обозрение? Как говорится, «в тихом омуте черти водятся»!
— Я, конечно, не думаю, что он шпион, — сказал задумчиво Зайцев. — За прошедшие полтора года мы бы его так или иначе раскрыли. Полагаю, что он просто затаившийся литовский националист!
— Час от часу не легче! — возмутился майор. — Как же мы допустили его до секретной части?! Нужно срочно принимать меры, пока обо всем не узнал товарищ Вицин!
— А что делать? — спросил Иван.
— Пиши, — Скуратовский протянул ему чистый лист бумаги. — Источник сообщает, что…, - майор задумался, — …ему удалось установить факты проявления национализма со стороны писаря секретной части рядового А.В.Трунова…
— Но я не установил никаких таких фактов? — перебил его Зайцев.
— Не мешай, пиши так, как я тебе говорю! — оборвал его майор. — А что, разве сборы «кучками» и разговор на враждебном языке не есть проявление национализма?
Иван вновь склонился над столом.
— …в последнее время он стал принимать участие в сборищах лиц литовской национальности, — диктовал оперуполномоченный, — и разговаривать о чем-то с ними на литовском языке. В разговорах часто слышались слова «социализм», «Ленин», а также упоминалось имя одного из нынешних руководителей партии и государства. При этом Трунов, как и другие литовцы, смеялся, выражая тем самым свое неуважение к священным для советских граждан словам…
Иван оторвался от бумаги. — Но ведь я такого не говорил? — возмутился он.
— А что, разве такого не могло быть? — переспросил его Скуратовский. — Наверняка так и было! Пиши. Если я говорю, значит, все так и есть! Итак, продолжаем…Раньше источник не замечал подобных проявлений со стороны Трунова. Видимо, только в последнее время спала маска с лика махрового националиста, сумевшего не только скрыть свою причастность к литовцам, но даже проникнуть в самое сердце воинской части — секретную часть штаба! Так…Число. Подпись.
— Пожалуйста, — Зайцев передал исписанный листок Скуратовскому.
— Так, ну, что еще новенького? — поинтересовался майор. — Как там наши Туклерс и Балкайтис?
— Пока молчат, Владимир Андреевич. Не удалось узнать ничего нового. То наряды, то работа. Не будешь же гоняться за ними по всей части?
— Это, конечно, так, — кивнул головой Скуратовский. — Но ни в коем случае нельзя терять бдительности! Не забывай, что перед нами стоят важные задачи по выявлению и профилактике антигосударственной деятельности! Понимаешь?
— Понимаю…
Вечером к Зайцеву в штаб пришел Шорник. Выглядел он подавленным и апатичным.
— Что с тобой, Вацлав? — спросил Иван. — Тебе что, нездоровится?
— Дело очень плохое, — ответил Шорник. — У меня большое личное горе: от меня ушла жена!
— Да ты что?!
— Вот, смотри, — Шорник протянул Зайцеву письмо — небольшой листочек бумаги. На нем крупным женским почерком было написано: — Дорогой Вацлав! Прости, что так получилось, но я не хочу и не могу врать! Я нашла любимого человека, который старше меня по возрасту. Наши отношения были ничем иным, как мимолетным увлечением. Поэтому еще раз прошу, прости меня за то, что я вынуждена расторгнуть наш брак. Елена.
— Видишь, что случилось? — пробормотал Шорник. — Вся моя жизнь пошла прахом!
— Как же так? — возмутился Зайцев. — Разве могут вас заочно развести? Надо же, наверное, чтобы тебя вызвали в суд?
— Какой там суд! — горько усмехнулся Шорник. — Или ты не знаешь наши суды? Кто больше дал, тот и прав! И тем более по бракоразводным делам! Разведут по одному лишь ее заявлению!
— Но все-таки лучше было бы с ней встретиться!
— А как? — покачал головой Шорник. — Я же на службе! Кто меня отпустит?
— А может разрешат, дадут отпуск? Напиши рапорт!
— Бесполезно, — уныло промолвил Шорник. — Я же говорил с Розенфельдом, и он мне врать не стал. Так и сказал, что из-за этого никто мне отпуск не даст!
— Но ты все же подай рапорт!
