А мы с Ангелиной посещаем Пенсионный фонд и отыскиваем всех, кто получал отчисления со счета диспансера. Пока Ангелина висит на телефоне со справочной, я беру два кофе навынос и еду к зданию городской больницы. Возможно, что-нибудь из старого архива удалось сохранить и нам удастся разжиться необходимыми сведениями.
Чуда не происходит. Главный врач подтверждает каждое слово про уничтоженный архив диспансера. И это значит, что я не уберусь из этого захудалого городишки, пока не найду сведений о том, как на самом деле погиб сын Пелевиных – если он, конечно, погиб – и кто из детей этой семейки стоял на учете.
– Из всех сотрудников диспансера пока еще жива и обитает в городе только Мария Семеновна Петрова. Она проработала санитаркой со дня основания здравницы до закрытия диспансера, – сообщает мне Ангелина, стоило мне только устроиться за рулем. – Вот адрес, поехали навестим бабулю.
– Сколько ей?
– За девяносто перевалило. – Геля закатывает глаза и фыркает: – Лишь бы память осталась ясной!
– Остальных найти не удалось?
Я раздражаюсь. Что ни новость, так одна эпичнее другой! Не дело, а нелепица, ей-богу!
– «Иных уж нет, а те далече», – декламирует Власова гнусавым голосом.
– Пушкин?
– Сади, болван![1]
– Извините, товарищ майор, не признал за вашим акцентом.
Ангелина звонко смеется:
– Я скучала по работе с тобой, Власов.
– Если ты меня не достанешь к концу расследования, так и быть, похлопочу, чтобы тебя определили мне в напарники.
– Ты же знаешь, что теперь, когда мы больше не супруги, мне больше незачем соревноваться с тобой за лавры первенства?
– Теперь мне нет до этого дела. Даже приятно, если рядом со мной будет кто-то пронырливый и пытливый. И тебе я хотя бы могу доверять. Ты отличный следователь, Ангелин.
– Просто я училась у лучшего, – не остается она в долгу. – Кажется, мы приехали.
Съезжаю на обочину, и мы осматриваемся. Деревянный двухподъездный барак не внушает доверия, выглядит до безобразия нежилым. Черт, неужели где-то до сих пор еще люди живут в таких условиях?! Давненько я такого не видывал!
Геля сверяется с записями.
– Нам нужна четвертая квартира. Судя по всему, это второй этаж.
– Класс! – вздыхаю я. – Обожаю таскаться по развалюхам!
– Смотрю, сытая семейная жизнь пошла тебе на пользу? – иронизирует Власова. – Ты, майор, стал кошмарным брюзгой.
– Это старость, – отмахиваюсь я.
А сам замечаю, что после разговора с Риткой я невольно просчитываю все варианты, чтобы только сдержать слово. Чтобы только вернуться к ней.
В четвертой квартире стоит мертвенная тишина. Геля нажимает пальцем на звонок и держит с минуту. Отпускает, и мы прислушиваемся. Сначала в наступившей тишине невозможно разобрать ни малейшего шороха, но вдруг раздаются шаркающие шаги, лязгает замок, и дверь распахивается настежь.
За ней – старушка. Ну, чисто божий одуванчик! Примерно так представляются сказочные бабушки – те самые, что пекут румяные пироги да Колобков на окошках остужают.
– Здравствуйте. – Я раскрываю ксиву и подношу ее поближе к Марии Семеновне. – Майор Власов Ярослав Сергеевич, сотрудник Следственного комитета. Это моя коллега, майор Власова Ангелина Анатольевна. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.
– Здравствуйте, – отвечает старушка после детального изучения документа. – Как меня зовут, полагаю, вы знаете? Петрова Мария Семеновна, пенсионер и долгожитель Нагорска. Проходите, пожалуйста, чем смогу, помогу.
Ее речь, несмотря на почтенный возраст, – ясная, дикция – четкая. Во мне вспыхивает надежда, что уже сегодня я узнаю ответы на волнующие меня вопросы и смогу вернуться домой к Рите.
– Чай, кофе? – предлагает Мария Семеновна, суетясь на кухоньке.
Хотя дом в ужасном состоянии, в ее маленькой тесной квартирке уютно и светло. Аромат той самой сказочной выпечки наполняет пространство, как только она приоткрывает духовку.
– Как знала, что гости придут. Сахарные булочки подоспели.
Она скоро выкладывает на стол нехитрые угощения, заваривает в турке кофе и устраивается напротив нас с Ангелиной.
– О чем вы хотите поговорить?
– Лет двенадцать-пятнадцать назад вы работали в психоневрологическом диспансере для детей и подростков, – начинает опрашивать свидетеля Ангелина.
– Да, я проработала там всю свою жизнь. Сначала это здравница была для душевнобольных. Вроде пансионата. Потом уже для деток переделали.
– Вы не припоминаете пациента с фамилией Пелевин или Пелевина?
– Да разве ж их всех упомнишь! – смеется она. – Я кормила, мыла, присматривала, в палатах убирала, коридоры с туалетами драила. Фамилий большинства пациентов даже не знала. Имя и диагноз – вот и все, что мне нужно было знать.
– В диагнозах разбираетесь? – проявляю и я интерес.
– Как же не разбираться, коли всю жизнь при врачах и медсестрах тряпкой машешь?
– И все же, попытайтесь, пожалуйста, вспомнить, возможно, вы слышали фамилию Пелевиных в диспансере? Девочка или мальчик, примерно от пяти до семи лет.
Я пытаюсь направить беседу в нужное русло, но женщина лишь качает головой.
