– У литовцев главный бог – Перу́н или Перку́нас, как они его на свой лад называют. Такой же и у русичей в древности был, пока православие не приняли. Вот и литовцев сейчас, с одной стороны, поляки обхаживают – хотят, чтобы они католичество приняли, а с другой – наши, православные. В Великом княжестве Литовском ведь больше половины населения – православные. И кто верх возьмёт – неизвестно. Есть среди литовских бояр и язычники, и католики, и православные. Сейчас княжеством правит старый Ольгерд, язычник, а вот что будет после его смерти – бог его знает… Примут православие – будут нам добрыми соседями. А коли католичество – чаю, хлебнём мы с ними горя. А Ольгерд совсем плох. Он ведь старенький – всего годика на четыре моего отца моложе.
Сказал Варсонофий про отца – и я своего сразу вспомнил. Вот ведь странная это штука – память! Вроде уже забывать начинаю: годы-то идут. И вдруг кто-то скажет слово – и всё, как вчера, перед глазами встаёт: всадники с кривыми саблями, хромой рыбак Антоха с торчащей из груди стрелой, намокшая от крови пыль вокруг него. И отец, запирающий меня в подпол. А потом – пепелище вместо села да полная неясность, что с отцом – жив ли? Говорят, ордынцы часто увозят пленных мастеров не в Сарай, что на Волге, а далеко-далеко на восход, за много месяцев конного пути. А оттуда уж точно никто не возвращается. Слёз на этот раз у меня уже не было, только сердце как будто кто-то сжал крепкой холодной рукой. Ну ничего, перетерплю, я же сильный. А там – кто его знает? Случаются ведь чудеса!
Дюри появился в Рязани где-то в конце весны. Впервые я увидел его, когда пришёл, как обычно, утром к Варсонофию для изучения посольских наук. Признаться, мне они уже изрядно поднадоели, и куда с бо́льшим удовольствием я обучался у боярина Дмитрия кидать ножи в цель и охотиться на уток и прочую летучую снедь с помощью двух кисетов с землёй, соединённых верёвкой в три четверти аршина длиной. Хоть и непростое это дело, но если наловчиться, то без пропитания не останешься, даже если лука со стрелами при себе нет. Тут главное – точно рассчитать расстояние до птицы и кидать с упреждением, верно угадав, куда она взлетит после того, как увидит охотника. Дмитрий на моих глазах сбивал утку на лету, но это такое великое мастерство, до которого мне было далеко.
Так вот, продолжу. Зайдя в Варсонофиеву светлицу, я с удивлением обнаружил, что он не один. На скамье, которую я уже считал чуть ли не собственностью, вольготно расположился какой-то мелкий чернявый отрок годика на три младше меня. Рядом стоял Варсонофий, что само по себе меня удивило несказанно. Не бывало ещё такого, чтобы какая-то мелюзга сидела в то время, когда учёный дьяк стоял! Даже княжич Родослав не смел присесть в его присутствии. Правда, он однажды попытался это сделать, и Варсонофий ничего ему не сказал, хотя и посмотрел на Родослава искоса. Да, на беду княжича, зашёл в светлицу Олег и, сразу построжав лицом, отослал сына, а потом, наверное, поговорил с ним очень сурово. Потому что, когда Родослав на следующий день появился у Варсонофия, вид у него был виноватый и все требования дьяка он выполнял как-то чересчур поспешно и старательно. О том, чтобы присесть, когда наставник стоит, больше и речи не было.
Поэтому я был поражён, видя, что неизвестный отрок расселся на моей скамье, а стоящий рядом Варсонофий этого, по-моему, даже не замечает. Перед ними на столе лежала какая-то толстая книга, которую они, склонившись, разглядывали настолько увлечённо, что даже не заметили, как я вошёл. При этом отрок бойко лопотал по-латыни. Насколько я понял, разговор шёл о лечении колотых ран. По виду Варсонофия я догадался, что тот чрезвычайно доволен познаниями незнакомца. Он даже, кажется, мурлыкал что-то, словно кот, объевшийся сметаной.
Наконец дьяк поднял голову и заметил меня:
– А-а, Василий!
– Доброе утро.
– Здравствуй, здравствуй! Познакомься: это Дюри. По-православному – Юрий. У себя на родине он изучал медицину и настолько преуспел в этом, что, сдаётся мне, уже сейчас, несмотря на юные годы, может заткнуть за пояс любого рязанского лекаря.
Потом Варсонофий повернулся к Дюри и сказал:
– Дюри, это Василий. Лучший из моих учеников.
Это он верно сказал. Я был лучшим, потому что единственным. Не считая, конечно, Родослава. Правда, пару раз в неделю к дьяку приходили несколько детишек рязанских ремесленников и купцов – учиться грамоте и счёту, но я это и за учёбу-то не считал, потому что освоил давным-давно.
Варсонофий снова обратился ко мне:
– Василий, я надеюсь, что вы с Дюри станете друзьями. Он очень плохо говорит по-русски, и ты должен обучить его нашему языку.
