Варсонофий сразу засуетился и заквохтал, как курица:
– Проснулся, родименький! Наверное, есть хочешь? Василий, отведи его на кухню да и сам с ним поешь. Наверное, тоже ещё не завтракал?
– Пойдём! – сказал я Дюри и, развернув его за плечи на выход, первым вышел из комнаты. У меня было такое чувство, словно я обрёл младшего брата.
Дюри жил в Рязани уже дней двадцать. Он, на удивление, быстро освоился, голодный блеск в глазах пропал, даже поправился немного. Но я ему особо расслабляться не давал – брал с собой на боевое учение к Дмитрию и дяде Мише. Только он бой на мечах осваивал не очень-то хорошо. Зато метко бросать нож научился довольно быстро и почти сравнялся в этом искусстве со мной, хотя я им занимался уже несколько лет, а он – всего ничего. И из лука он стрелял чрезвычайно метко, ввергая в удивление и боярина Дмитрия, и дядю Мишу.
Варсонофий занимался с ним не так, как со мной. Точнее, он с ним почти совсем не занимался. Просто выложил перед Дюри все лекарские книги и свитки, которые нашлись в его библиотеке. И не уставал повторять, что равного по знаниям лекаря в Рязани не найти.
Через пару недель, как Дюри появился у нас, настоящим именем его никто и не называл. Коль сказано было, что Дюри – это по-православному Юрий, так он и стал Юрием. Новоиспечённый Юрий не возражал. Ему здесь, в Рязани, после двух месяцев ордынского плена нравилось чрезвычайно. Это и понятно, ведь родных у него никого не осталось. По нынешнему времени до Мадьярщины и добраться-то не так уж просто. Ещё опять к ордынцам в плен попадёшь!
Русский язык он осваивал, как и искусство метания ножей, очень быстро. Варсонофий говорил, что чем младше ребёнок, тем крепче у него память, и то, что в малолетстве усвоил, точно на всю жизнь запомнишь.
Через три недели после появления в Рязани Юрий уже вполне сносно говорил по-нашему. Не так бойко, конечно, как булочники на рязанском торжище, но вполне понятно, только слова смешно коверкал. Я сначала с недоверием отнёсся к его лекарскому таланту, но, как потом оказалось, Юрий действительно был отменным врачевателем. Один случай помог мне в этом убедиться лично.
Как-то раз мы с ним сидели в светлице у Варсонофия. Юрий, по своему обыкновению, читал латинскую книгу, на обложке которой значилось: «Flos medicinae»[26]. Мне же дьяк всучил пергаментный свиток и сказал:
– Вот тебе сочинение эллина Ксенофонта. Сей муж был не только знатным историком, но и предусмотрительным военачальником. Изучишь, а вечером мне ответишь, как у него получилось без потерь вывести десять тысяч воинов из чужой страны с враждебным населением.
Я с головой погрузился в чтение и уже дошёл до того места, где эллины, достигнув наконец морского побережья, радостно кричат: «Таласса, таласса!» Что по-нашему означает «море».
И вот в этот момент на улице послышался шум. Заинтересовавшись, я подошёл к окну. Вдоль стены кремля во весь опор летела повозка без возницы, запряжённая двумя лошадьми. Похоже, какой-то зажиточный селянин привёз на рязанское торжище прошлогоднюю пшеницу или овёс: повозка была наполовину загружена тяжёлыми холщовыми кулями. Взбесившиеся лошади хрипели, роняя на землю пену, и все встречные бросались от них врассыпную.
Внезапно из переулка вынырнула высокая фигура. Плечистый молодой парень молнией кинулся к летящей без управления повозке и, схватившись за узду ближней лошади, повис на ней, стараясь пригнуть к земле. Лошадь захрипела и стала мотать головой, пытаясь стряхнуть смельчака. Но тот не сдавался и, видя, что бег замедлился, стал упираться ногами в землю. Казалось, ещё немного – и лошади встанут. Но тут его нога попала в рытвину и, оступившись, он полетел головой вперёд – видимо, считая себя победителем, ослабил хватку.
Я только охнул, видя, как повозка прокатилась по парню. Мне даже показалось, что я слышу хруст ломающихся костей. К лошадям уже подбегали мужики, хватали под уздцы – по двое-трое с каждой стороны. Лошади трясли головами, били копытами, но их уже держали крепко. Вскоре повозка встала. Один из мужиков, скорее всего опытный конюх, похлопывал и говорил им что-то на ухо – успокаивал, видно.
Вокруг раненого парня столпился народ, но, похоже, сведущих в медицине среди собравшихся не было. Кто-то пытался поднять его с земли, кто-то просто бестолково суетился, не зная, что делать. Какой-то толстый приземистый мужик вдруг заорал так, что слышно было, наверное, и за рязанскими стенами:
– Лекаря! Лекаря-а-а-а!
Ну и голосина! От неожиданности я даже вздрогнул и отшатнулся от окна. Вам не приходилось слышать буквально над головой очень громкий раскат грома? Мне как-то приходилось. Я тогда застыл в оцепенении, а соседские ребятишки даже попадали на землю. Так вот, у этого крикуна голос ненамного уступал тому грому.
– Лекаря-а-а-а!!!
