Мне этот Дюри почему-то вначале не понравился. Вертлявый какой-то, глаз быстрый, пронзительный. Сглазит ещё! Бывает же так: ещё о человеке ничего не знаешь, ещё с ним не то что пуд, даже полпуда, даже осьмушки пуда соли не съел, а уже хочется держаться от него подальше. Я, конечно, этого Варсонофию не сказал: мало ли что мне пригрезилось! Если велел учить, буду учить. Другом, конечно, по указке не станешь, но если надо, стану его терпеть сколь возможно. А там посмотрим.
– Хорошо, – говорю. – А он где живёт?
– Да нигде пока, – ответил Варсонофий. – Он здесь только с нынешней ночи. А знаешь что, давай он с тобой в одной келье будет жить?
Ещё чего не хватало! Я сильно разозлился, но вида не подал. Варсонофий посмотрел на меня внимательно и, кажется, что-то понял, но ничего не сказал. Велел только отвести Дюри в келью и уложить спать, ведь он, оказывается, две ночи без сна…
Вечером, когда я вернулся с учения, Дюри всё ещё спал на моей лавке, укрытый кожушком. Я запалил светильник, который сам вылепил из глины, взятой на берегу Оки. Масло для него стащил у Варсонофия, благо его там много, а мне и надо-то чуть-чуть, чтобы спать укладываться не в потёмках. Хотя какой это светильник? Просто глиняная плошка с фитилём. Хотел было растолкать Дюри и даже подошёл поближе.
Почувствовав во сне моё приближение, он всхлипнул, быстро-быстро забормотал что-то на неизвестном языке, потом дико закричал, сел на лавке с закрытыми глазами и замахал руками, отбиваясь от кого-то невидимого.
Голос Дюри дрожал, словно он собирался заплакать. Постепенно он успокоился и прилёг, опершись на локоть. Потом открыл глаза, глядя прямо на меня, но так, будто меня здесь не было. Это выглядело необычно и даже жутко. Я передумал его будить. Мне его стало жалко. Похоже, немало паренёк натерпелся, пока не попал со своей далёкой родины к нам в Рязань. Наверное, приснилось что-то ужасное из прошлой жизни. Надо бы спросить Варсонофия, каким образом он здесь оказался. И в самом деле, чего это я на него взъелся?
Мне стало стыдно. Сам-то я, когда ордынцы сожгли наше село, был не в лучшем состоянии. А он ещё молодец, бодрится, не показывает, как ему тяжело, только во сне и выдал себя. Я снова подошёл к Дюри и поплотнее укрыл его кожушком. Сейчас хоть и лето почти, но ночи порой бывают прохладными. Потом притащил с кухни ещё одну лавку (ничего, найдут себе новую) и поставил в келье у противоположной стены. Улёгся поудобнее, задул светильник и заснул…
Наутро я ещё до завтрака прибежал к Варсонофию: уж больно мне не терпелось узнать про Дюри.
– Откуда он у нас взялся?
Дьяк удивлённо посмотрел на меня:
– А ты разве его не расспросил?
– Так ведь он как вчерашним утром лёг спать, так до сих пор и спит.
Дюри и в самом деле не проснулся, пока я вставал и одевался.
– Вот оно как! – Голос Варсонофия звучал тихо и с какой-то горечью. – Он, Василий, натерпелся много. Ведь ещё пару месяцев назад жил он спокойно во владениях мадьярского короля, изучал медицину в тамошнем католическом монастыре. И знаешь, Василий, изучал очень хорошо. Я тут с ним вчера поговорил – он прекрасно знаком с работами великих лекарей минувших лет: Галена, Авиценны-магометанина и испанца Арнольда. И к двенадцати годам приобрел столь обширные и глубокие знания, что, по его словам, ему доверяли лечить даже самых важных бояр. И мне кажется, он не врёт. Я ведь в жизни кое-что повидал и по глазам вижу, когда человек обманывает, а когда говорит правду. Юрий не врёт.
– А как он к нам попал?
– Так же, как и ты, – грустно сказал Васронофий, – только его путь был более длинным, тяжёлым и кровавым. Город, где он жил, находился на самом краю венгерского королевства, рядом со степью, совсем как твое родное село. Напали на них крымские ордынцы, всех, кто не успел спрятаться в замке, убили или увели в полон. Родители его погибли, наставник погиб, никого из родных не осталось. Добычу ордынцы в Крым отправили, а небольшой отряд направился на восход – грабить русские земли. Его с собой возили, так как прознали, что он хороший лекарь. А отроку, непривычному к длинным конным переходам, очень тяжело их переносить. Тем более что в дороге с ним особо не рядились – и подзатыльников он получал изрядно, и смертью угрожали, если не исцелит одного знатного ордынца, получившего в сражении рану. Вот так-то.
– А в Рязань… – снова заикнулся я.
– Фёдор Олегович с двумя сотнями конных ратников в разъезде был, вот и наткнулся на ордынцев: они в Сарай направлялись. Кони у них уставшие были, вот Фёдор их и догнал. Почти всех посекли, вряд ли человек десять ушло. А Дюри они бросили, чтобы убегать не мешал. Хорошо ещё, саблей не ударили. Наши-то сперва думали – ордынский парнишка. Потом глядят – нет, католический крестик на шее. Ордынцы хоть и басурмане, но к чужой вере уважение имеют, за это не убивают. Под утро его в Рязань и привезли.
В комнату постучали.
– Да! – сказал Варсонофий.
Дверь открылась. На пороге стоял Дюри. Он сейчас выглядел намного лучше, чем вчера, – выспавшийся, отдохнувший, вот только глаза блестели, наверное от голода.
