– Но самое главное, согласится ли на это Мамай?
– У него крайне ограничен простор для манёвра. В личной беседе он дал понять, что не будет против такого развития событий, предоставив нам свободу действий. Дело за орденом.
– А если он…
– Если он откажется от своего слова, то, потеряв нашу поддержку, скорее всего, будет растерзан другими претендентами на ордынский престол. Но он не откажется. Он умный человек и очень любит власть.
– Это грандиозный план. Но осуществим ли он на деле?
– Во всяком случае, рыцари Храма приложат все усилия, чтобы он воплотился в жизнь. И предстоящая битва – важная веха на пути его осуществления.
Я слушал и не верил своим ушам. Выходит, то, что мы с Варсонофием предполагали в Рязани, – правда. Все кусочки мозаики стали складываться в цельную картину. Выходит, храмовники уже давно обхаживают Мамая, пытаясь заручиться его поддержкой. И не только Мамая, но и Ягайло, стараясь привлечь на свою сторону всех, кого только возможно. Интересно, есть ли их сторонники в Рязани? Тут я почему-то сразу вспомнил Григория Капусту и его помощника Ивана Шаньгу, который явно не по собственной прихоти отправился к Ягайле с доносом.
А разговор в шатре меж тем продолжался.
– Почему бы тебе, брат шевалье, не привлечь под знамёна ордена русских?
– Пытаемся, – в голосе рыцаря явно слышалось сожаление, – но, увы, восточное христианство слишком укоренилось в этом народе, и работа наших эмиссаров сильно затруднена. Все влиятельные люди русских княжеств упорствуют в своём заблуждении, а те, кого нам удалось привлечь на свою сторону, не пользуются большим влиянием и действуют исключительно за деньги, готовые предать нас в любой момент. Это крайне зыбкий и подлый человеческий материал, положиться на который нельзя… Впрочем, сержант, мы слишком много говорим. Нам надо держать язык за зубами.
– Нам нечего опасаться, брат шевалье. Здешние дикари не знают никаких языков, кроме родного. А их пасторы – ещё только арабский. Латынь им неизвестна.
– А эти русские, которых вчера привели наши крымские друзья?
– Вряд ли кто-то из них знает латынь. По их обычаям они скорее выучат греческий, но я сильно сомневаюсь, что эти воины владеют хотя бы греческим. Скорее всего, тоже только родным. Даже если кто-то из них и знает латынь, не думаешь ли ты, что они из всего обширного лагеря выбрали именно этот шатёр и сейчас стоят рядом, подслушивая? Это слишком невероятно.
– Я знаю, что всё невероятное вполне может случиться. Не забывай, это не простые воины, а посланники. Почему бы им знать не только греческий, но и латынь? Поэтому, чтобы сохранить наши намерения в тайне, лучше предпринять все меры предосторожности. Осмотри всё вокруг.
Я осторожно отступил от шатра и бросился бежать. Рядом с шатрами стоял обоз ордынского войска. Вскоре я затерялся среди нескольких сотен повозок – целого города!
Здесь со всех сторон слышались шорохи, вздохи и чавканье: в ордынском обозе было много баранов и лошадей, мясом и молоком которых воины питались. Считая, что достаточно удалился от стоянки арбалетчиков, я прислонился спиной к дощатой стенке высокой повозки с четырьмя огромными колёсами. Доски доходили до половины её высоты, а верх был затянут плотной тканью, которая хорошо предохраняла от дождя.
Отдышавшись после бегства и волнения, я уже собирался выбираться отсюда к своим, как вдруг неподалёку что-то звякнуло. Я огляделся: звук доносился из повозки. Там явно кто-то был. Интересно, кто? То, что это не воин, было понятно сразу. Матерчатый полог колыхнулся и отошёл в сторону. На землю, звеня длинными цепями, спрыгнул какой-то человек, заросший волосами. Я испуганно отпрянул в сторону.
Борода его доходила почти до пояса, а длинные седеющие космы давно не знали гребня. Цепи тянулись от ног человека внутрь повозки: он был прикован! Широко раскрыв глаза, смотрел я на него. За что ему такое наказание? Как бы ни была велика вина, но такое… Этого я понять не мог.
Человек внимательно глядел на меня, кажется силясь что-то вспомнить. Затем спокойно произнёс до боли знакомым и родным голосом:
– Ну, здравствуй, сынок! Вот как нам довелось увидеться.
Отец! Теперь я узнал его. Но это же невероятно! Я бросился в его объятия, не замечая, что плачу. Сколько мы так простояли, не знаю. Когда я поднял глаза, то увидел, что отец тоже плачет. Слёзы, стекая по его лицу, оставляли узкие блестящие дорожки.
Но… стоп! Благоразумие, которое все эти годы воспитывал у меня Варсонофий, взяло верх. Сейчас все мы в опасности. А если ордынцы узнают, что их пленник – мой отец, боюсь, что мне придётся разделить его участь. Или, в лучшем случае, к нему приставят сильную охрану, и у нас не будет возможности даже поговорить. А пока они этого не знают, я могу освободить его, когда начнётся битва, и мы сбежим.
– Отец, нам сейчас опасно говорить. Но я сделаю для тебя всё, что смогу, и даже больше. Скажи, как тебя кормят? Тебе надо что-нибудь?
– Спасибо, сынок. Я им всякую железную работу делаю. Поэтому кормят сытно, чтобы не ослабел.
– Можно снять оковы?
