Вот в период таких приятельских посиделок Лутич и заметил вскользь, как они согласовывали то и это. Как состыковывали месяцы, коих было двенадцать и на Марсе, но куда более длинных. Как себя при этом вело начальство на Земле – Захария слушал, затаив дыхание: больше модных показов он любил только сочные сплетни о начальстве, рассказанные таким вот злоязычным засранцем. И как комендант Лутич делает вид, что считает данные празднества и данный календарь соответствующим, хотя… Что именно «хотя», Захария так и не разнюхал – Лутич был тем еще жучилой и даже по пьяной лавочке не пробалтывался, но Захария предполагал. Начальство – оно начальство и есть.
Собственно, умничка и все еще сибарит Захария Смолянин добрался до центральной площади центрального пузыря, замер в изящной позе, кокетливо взмахнул шарфиком в сторону одного знакомого, погрозил пальцем – с маникюром, между прочим, трехмерным, самолично сделанным – в сторону поклоннику, который отчаянно настаивал на своей мечте о моногамности и намерении осуществить ее, причем с Захарией, нахал! – и огляделся. Можно было зайти в бар. Или – зайти в бар. Или – ну да, зайти в бар. Это убило бы часа два времени до прибытия той консервной банки «Адмирал Какой-то там», но все это время в затылке свербила бы мысль: а что показывает модель приближения этой банки – на какое расстояние оная уже приблизилась, и не стоило бы плюнуть на все и сигануть домой, чтобы в тишине и уюте созерцать ее – консервной банки – изменение в пространстве? Всяко интересней. Да еще и алкоголь побулькивал бы в крови, и в этом настроении думалось бы о всяком неприличном: о том, что моногамия с правильным человеком в общем-то не так и плоха, например, что правильный человек, кажется, уже подобрался для такого страшного эксперимента, только сам еще не в курсе, во что вляпался, и вообще, где его, гада, черти носят? Совершенно неприличные мысли для человека модного и продвинутого, приверженца самой актуальной философии и разносторонних взглядов, коим считал себя Захария Смолянин. И все равно: это не мешало ему ждать приближения «Адмирала Какого-то-там» с замиранием сердца, перемеривать свои шмотки по тридцать раз, вертеться перед зеркалом, в сотый раз репетируя улыбочку, позу, поворот головы – и скучать. Отчаянно, унизительно, сладко скучать.
Так как выбор стоял между барами рядом с главной площадью и барами поодаль от нее, Захария решительно потопал в ближайший. Коль скоро нет разницы, так чего и голову грузить – морщины появятся. Затем, конечно же, можно самопригласиться в гости к Лутичу, или завернуть в укромный магазинчик с «ЭТНО»-товарами – на Марсе-то (мертвые бактерии из самых глубоких слоев льда, что ли, за местный этнос сходили?), а там уже устроить скандал со владелицей означенной лавки, дамочкой простодушной и отзывчивой, Захарию ненавидевшей сладко и упоительно, ругавшейся с ним с воодушевленным озверением – и негодовавшей, если Захария смел не приходить к ней реже, чем раз в два дня. Или вообще направить свои платформы в местную оранжерею, чтобы постоять в красивой позе на фоне тамошнего люда – в ужасных, просто отвратительных свитерах, в ужасных, просто отвратительных и не менее скучных джинсах и ужасных рабочих ботинках, в которых, тем не менее, было нечто завораживающее.
В общем, Захария Смолянин не рассчитывал на успех своего предприятия изначально, прикидывал, как избавиться от этого налета тоски, который облепил бы его язык уже после первого получаса в рандомно выбранном баре, а еще хотелось домой, проверить, насколько приблизился крейсер. Ну или просто сбросить с себя все, натянуть пижаму, забраться под одеяло, свернуться клубочком, закрыть глаза плотно-плотно и немного помечтать…
Но он замер в двери. Огляделся. Звонко окликнул барвумен – красавицу Петру, подпорхнул к ней поближе, чтобы: а) похвастаться маникюром и б) сделать комплимент ее макияжу, в) попросить коктейль и г) воскликнуть радостно, счастливо и патетично:
– Милашка Рейндерс! Ты – и в плебейском баре?! Здесь же выпивают все и даже рядовые!
Он побежал к столику Илиаса Рейндерса, ловко, по-ящерьи лавируя между столиками, выгибаясь всем телом, чтобы увернуться от преград, и наслаждаясь, упиваясь предстоящим развлечением.
