И примерно же в это время лапочка, ставший куда меньшим гедонистом, прелестник Захария Смолянин пребывал в состоянии торжества: он имел все основания гордиться, ведь он все еще не знал, когда точно «Адмирал Коэн» приблизится к Марсу. Ну, уже не знал. Целых полчаса не обращал внимание на модель. А за это время еще раз проверил, безупречно ли депилировал ноги – руки – все остальное, хорошо ли сидят на нем тигровые лосины, повертелся перед зеркалом, посокрушался и обиженным голосом потребовал от гадского искина оценить размеры его талии, обвинил его во лжи и желании испортить настроение, потому что искин был уверен, что упс, три лишних сантиметра, затем еще раз проверил, тщательна ли депиляция, подскочил к зеркалу, чтобы осмотреть щеки и нос на предмет расширившихся пор, осмотрел и обнюхал руки – и все это, ни разу не сверившись с моделью прибытия этого дурацкого крейсера. Который, как заверил его комендант Лутич, прибывает по плану, приближение уже в пределах, обеспечивающих возможность непрерывного обмена данными, и все замечательно, все живы-здоровы. Но комендант Лутич заверил его вчера, пусть и восемь раз, а сегодня было уже сегодня. И поэтому он обновил модель – тут старичок Марс, тут – бодрячок «Адмирал Коэн». А еще капитан Эпиньи-Дюрсак согласился, скрежеща зубами, что дружеская вечеринка славного племени марсийцев на борту замечательной консервной банки, названной в честь какого-то нудного мужика, – это просто замечательная идея. И о счастье – Николай Канторович, все еще лейтенант, стоял рядом с ним с каменным лицом. А глаза у него смеялись. Захария Смолянин дулся, требовал, даже угрожал, но не забывал кокетливо заправлять волосы за ухо, принимать изящные и утонченные позы и многозначительно улыбаться. Комендант Лутич самоустранился из переговоров и созерцал Захарию с почтительной и даже благоговейной миной.
Собственно говоря, ни в лосинах, ни в депиляции, ни в прическе, ни в блеске для губ смысла пока не было. Корабль должен был стать на стоянку где-то через двое марсианских суток. Что некоторым образом удручало. Захария трагично вздохнул, натянул штаны попроще и отправился в какое-нибудь увеселительное заведение, чтобы облегчить свою жизненную драму. А заодно, если повезет, и погрызться с кем-нибудь. С тем же пустобрехом Рейндерсом.
========== Часть 15 ==========
Если быть честным, то есть если попытаться побыть кристально честным с самим собой, ноосферой и перед историей тоже попытаться отбелиться, то Захария Смолянин намеревался покинуть пределы своей квартиры совершенно не для того, чтобы погавкаться с тем занудой и самовлюбленным курицем, то есть самовлюбленной курицей, у которой по какой-то иронии судьбы присутствуют тестикулы, но она никак не петух, в общем, с Рейндерсом. Нужно ему было встречаться с этим идиотом – ну прямо куда больше, чем, допустим, порепетировать еще две улыбки, которые лапочка Захария придумал и уже немного потренировал – ехидно-располагающе-завлекательную – и внимательно-заинтересованно-самую-малость-насмешливую. Ни в коем случае и ничего однозначного, ни с какой стати ничего откровенного и прямолинейного. В конце концов, лейтенант Николай Канторович только казался мужланом, а хитрости ему хватало – не могло не хватать: дураков, простодушных и доверчивых полудурков рядом с тем капитаном быть просто не могло. Нужно было обладать чем-то этаким, чтобы быть умным, но не так, чтобы Эпиньи-Дюрсаку взбрело в голову ревновать: дядечка, которому доверили управлять той консервной банкой, названной в честь какого-то обомшелого адмиралишки, был очень ревнив к чужому уму и мог и подпаскудить, если объект его ревности оказывался слишком умным – куда умней, чем он сам; что не мешало ему требовать безукоризненного исполнения своих должностных обязанностей и даже проявлять инициативу. А Николай Канторович все еще стоял на мостике рядом с Эпиньи-Дюрсаком и даже пользовался его доверием. Иными словами, был ловок. И это – если оставить за скобками первое, второе и сто двадцать восьмое впечатления, которыми обзавелся умничка Захария за время того круиза. А они были самыми благоприятными для Николая Канторовича. Которого, с позволения признаться, Захария жаждал называть как-нибудь прелестно: Николя, например, или Никки, или Лало. Или «мой герой». «Мой буйвол» тоже было в шорт-листе. И «мой гепард». Но если Николай Канторович сочтет это несколько фривольным, то мужественный Захария был согласен и на это плебейское имя. Вообще с этим типом следовало держаться начеку и ни в коем случае не действовать в лоб. Но – действовать. Непременно действовать!
