– Мы – с нуля – создаем – алгоритмы – мы – с нуля – делаем – расчеты! Ничего с Земли не подходит, здесь иная физика, иная химия, иное все! Мы чуть ли не заново корректируем все программы, чтобы с ними можно было работать и здесь! И мы еще ни разу не вышли из коридора допустимых отклонений! Ты понял? – рявкнул Рейндерс.
– Какой ужас! – заломил руки Захария. – Как же наш искинчик, работающий в такой же физике и химии, как и вы, умудряется работать безотказно? Как же те очумелые в оранжереях умудряются выращивать вкусную хренотень? Как же все остальные здесь работают? Что же только у вас физика и химия такие вредные?
Хвала этой самой вредной физике: Захария успел сигануть в сторону, когда Рейндерс рванулся, чтобы вцепиться ему в волосы. Или кулаком проверить на прочность его нос, Захария не разобрал, и его это не волновало. Он стоял в трех метрах, на Рейндерса орала Петра, соседи Рейндерса по столу были сдерживаемы кем-то, а на Захарию шипел какой-то полузнакомый сержант: «Ты не охренел ли, пацан? Чего ты к нему цепляешься? Или тебе совсем делать нечего?».
– Я не пацан, – огрызнулся Захария и надулся.
– Но дурь в тебе пацанья.
Захария жалобно посмотрел на него исподлобья.
– Ну не люблю я его, – буркнул он. – Павлина этого самовлюбленного.
И он получил подзатыльник в ответ. А сержант, который его только что отчитал, не удосужился хотя бы что-то еще сказать и уселся к своим друзьям. Так что бедняжка Захария, непонятая совесть Марс-сити, уселся за барную стойку, начал цедить коктейль и жаловаться Петре на свою непонятость.
А после трех коктейлей, двух часов в диско-клубе, бокала вина и двух пива Захария Смолянин упрямо жал на звонок квартиры коменданта этого бардака Златана Лутича. Бедняга Лутич уже успел выразить свое негодование в относительно литературных словах, затем – в мичманских терминах, но чтобы такое воздействовало на Захарию Смолянина? ХА!
И поэтому через пятнадцать минут кампании по извлечению коменданта Лутича из уютной постельки Захария смотрел на него круглыми невинными глазами, моргал и всем своим видом выражал: «А что я сделал, что на меня так орут?». Лутич только тяжело вздохнул.
Он посторонился, Захария тут же воспользовался возможностью – и даже почти без эксцессов, почти не споткнувшись, оступившись или чего там еще, добрался до гостиной и плюхнулся в кресло в холостяцкой берлоге Лутича.
– Златан, милый, я просто обязан подарить тебе привлекательную для глаз и тела пижаму, а не эту робу, – величественно произнес он, с негодованием осматривая добротный синий костюм. – Я даже могу допустить, чтобы и она была синей. Но ни в коем случае не… – он взмахнул рукой в сторону Лутича, смиренно сидевшего перед ним, скрестив руки на груди.
Захария исподтишка покосился на его ступни – левую, если быть точней, но она вроде не отличалась ничем от правой. Хотя что-то подсказывало Захарии, что у человека, которому на левую сторону головы приляпали искусственную кожу, вместо левой руки сделали офигенный протез, не может, ни с какой стороны не может быть все в порядке и с левой ногой. Но приставать к Лутичу с расспросами, когда времени хорошо за полночь, могло быть чревато крайне непредсказуемыми, но однозначно неприятными последствиями.
И Захария приступил к той теме, которая привела его к Лутичу в такое неудобное для него время.
– Кто рассчитывал первые пузыри? – сурово спросил он.
– То есть? – равнодушно спросил Лутич.
– Первые пузыри, которые возвели на Марсе, были же рассчитаны на Земле? С ними все в порядке?
Лутич подумал.
– Можно и так сказать. Насколько я знаю, приходилось корректировать проект с учетом местных условий. Даже лунные не подходили полностью. Их проектировал тот же институт по экстратерранской архитектуре. Насколько я знаю. А что?
Захария шмыгнул носом.
– Но за основу брались терранские проекты, терранские алгоритмы, и доводились они до ума без принудительной адаптации к марсианским условиям?
– Отчего же. Напротив. Первое поколение строителей немало настрадалось с оригинальными проектами. Их приходилось чуть ли не заново делать и опытным путем устанавливать, что хорошо, а что плохо. Некоторые здания было проще снести, чем модернизировать.
Он усмехнулся.
Захария обиженно надулся.
– Но сейчас кругом творится какая-то фигня! На промышленных платформах на экваторе появляются трещины, северный пузырь вообще сдвинулся, и ты так спокойно говоришь, что некоторые здания, которые сооружались этими горе-строителями, вообще сносить пришлось?!
– Скажи мне, Захария. Признайся доброму дядюшке Златану. Что из твоей истерики вызвано радением о будущем города, а что – твоим личным очень субъективным и очень агрессивным предубеждением против Рейндерса?
– Что-о-о-о? – возмутился Захария и даже попытался подняться с кресла. Он слишком усердно негодовал, и Лутич только ухмыльнулся понимающе.
– Я так подозреваю, если бы он был геологом, ты бы возмущался, что он скважины бурит совершенно неправильно. А если бы он был биологом, ты бы негодовал, что у него цветочки слишком неправильные.
