Но от ботаников он держался как можно дальше. Во-первых, они носили ужасную одежду. Собственно, как-то неожиданно, но вполне естественно установился негласный язык одежды. Строители предпочитали свои спецовки; инженеры самых разных профилей предпочитали джемперы-жакеты-жилеты-куртки с логотипами своих институтов поверх обычной одежды; военные и паравоенные не расставались с формой, даже когда находились в отпуске, а люд помоложе да понеугомонней увязывался за ними во всякие бассейны и солярии, чтобы убедиться, распространяется ли любовь ко всему форменному и на их нижнее белье. Идиоты спросили бы лучше Захарию или еще пару-тройку человек, на которых Захария, лукаво ухмыляясь, указал бы пальцем, и получили бы полный отчет, но нет, разведывательные действия были интереснее. Кибербоги – их не возможно было не заметить, потому что они все были чокнутыми, и это отражалось в их одежде; они считали своей формой одежду вырвиглазных цветов и невероятных фасонов. Захария был одним из, и он совершенно ничего не имел против.
И были биологи.
Это был совершенно ненормальный и непонятный народец. Подумать только: добровольно ковыряться в земле, чуть ли не с микрометром следить за тем, как растут их цветочки, радоваться, когда они выпускают четвертый листок, и недовольно хмуриться, потому что офигенный и замечательный цветок, от которого простой человек впадал в священный ступор, оказывался недостаточно белым, или один лепесток у него был с дефектом. Или места их обитания. Подходить к ним было чревато для обоняния, но и не только. Для психики тоже: идешь ты себе, кругом тишина, тут водичка журчит, там пахнет, чуть дальше – воняет, и вдруг откуда ни возьмись выныривает, простите за подробности, ботаник с сумасшедшими глазами, и в руках у него какой-нибудь страшный инструмент: ладно совок какой, а ведь и секаторы у них были, и страшные ножницы, и что там еще, и этот сумасшедший подходит вплотную, не опуская свой страшный инструмент, и молча – молча! – смотрит в глаза. Тут у человека с закаленными нервами что-то натягивается и встревоженно дребезжит внутри, а что говорить о таком нежном оранжерейном цветке, коего строил из себя Захария?
В общем и целом они были неплохими людьми, тут уж бесспорно. Были бы плохими, комендант Лутич не стал бы мириться с ними. Отправил бы восвояси и не поморщился. И предварил бы их депортацию убойным рапортом, а вслед таким плохишам послал еще бы и досье, в котором подробно, со всеми деталями, с бесконечными подробностями, схемами и прочей дребеденью объяснил бы, насколько пострадал от них мирный городок на Марсе. Этот вояка был способен на многое. Хитер был. Хитрожоп. Но принципиален. И он охотно терпел всех их, включая Ноя Де Велде. Уже за одно это его следовало представить к именной пенсии, ежегодному двухнедельному оплачиваемому отдыху в каком-нибудь уютном курортном местечке и абонементу в элитный бордель.
Потому что среди чокнутых ботаников, которые везде и всюду тягались в своих ужасных спецовках, тяжелых и нелепых ботинках и непременно с грязными перчатками, заткнутыми в карман или куда там еще, но чтобы совсем близко под руками, которые словно обет дали расчесывать волосы не чаще одного раза в месяц, а говорить только о своих цветочках, Ной Де Велде был, что ни говори, самым чокнутым. Не буйным, по крайней мере, а тихо сходившим с ума в бесконечных лабиринтах этих ящиков, стеллажей, подвесных полок и прочей дряни.
Захария Смолянин своими собственными глазами увидел то, на что ему намекали многие и многие знакомые: что прибытие «Адмирала Коэна» оказывается чуть ли не проверкой на профпригодность для этих вот землероек. Ну а что: прибытие, пришвартовка и прочее проводится в штатном режиме. Крейсер, конечно, был той еще посудиной, огромадной до умопомрачения, но посудины поменьше давно метались между Землей и Луной, например; а еще были искусственные спутники, которые, собственно, тоже болтались в воздухе в полном соответствии с человеческой волей. То есть навигационный отдел делал то, что делали тысячи и тысячи других людей, и ничего особенного. Сам он, умница, душа-парень и просто красавец, мог только красиво постоять в сторонке да еще поучаствовать в приеме товаров, которые «Адмирал Коэн» должен был доставить на Марс, и ничего более; потому что никого ни с какой стороны не интересовала великолепная архитектура их будущего суперискина. Архитекторы, строители и прочие технари точно так же могли попыжиться, что они молодцы, вон, мол, какие здания отгрохали, но от них по большому счету ничего иного и не ждут. Но когда капитан Эпиньи-Дюрсак, к примеру, ступит на марсианскую землю, а за ним в строгом соответствии с корабельной табелью о рангах почву красной планеты испытают и остальные члены экипажа, они наверняка испытают восхищение человеческим гением, оказавшимся в состоянии даже в жестких условиях облагородить жилище человеческое восхитительной флорой.
