Затем за каким-то хреном он потянулся и дотронулся до зеркала – до того места, где приблизительно были губы Арчи. Настоящего. Арчи Кремера.
========== Часть 16 ==========
Консервная банка, связывавшая Землю и Марс, она же «Адмирал Какой-то-там-но-не-сильно-выдающийся», она же челн любви, несший терпеливому умничке и скромняшке Захарии Смолянину его гепарда, его бизона, его верного лейтенанта, наконец вышла на финишную прямую и начала готовиться к стоянке рядом с Марсом. Фиг его знает, как они это осуществляют, эти крейсеры, как выбирают орбиту, как прикрепляются к ней и как остаются более-менее неподвижными относительно Марса, чтобы осуществить разгрузку-погрузку, транспортировку пассажиров с консервной банки на Марс и с Марса на консервную банку.
Наверняка за всем этим стоял невероятный труд и технический гений человечества, который подчинял себе пространство и – самую малость – время. Но какое дело было Захарии Смолянину до низменных материй, когда все его естество было подчинено одному: воссоединиться! Это желание горячим медом текло по жилам, обжигающим ветром проходилось по коже, теплым сахаром застывало на губах, жесткой ладонью поглаживало его загривок, так что остатки волос по всему телу становились дыбом. Кстати, раз есть чему становиться дыбом, следует непременно проверить гладкость кожных покровов. И Захария Смолянин начинал метаться по своим апартаментам, ища зеркало понадежней, ну или лупу помощней, и только через минуту метаний приходил в себя и звонко и немного истерично смеялся. Он даже не рисковал предположить, какому возрасту соответствует его поведение; если психологи-бихевиористы польстят ему и предположат, что ну годам семнадцати точно, то может возникнуть вопрос: а коэффициент интеллектуального развития соответствует хотя бы кольчатым червям – или амебам, и не сметь спорить? Только оттого, что Захария все-таки исхитрялся остановиться, ему не становилось веселей. А вел он себя на самом деле по-идиотски.
Еще бы знать, имеет ли вообще смысл его кампания, его неистребимый оптимизм и неукротимое жизнелюбие. Еще бы знать, насколько важно Николаю Канторовичу снова видеть его, лицезреть, так сказать, и осознавать их сопричастность, если уж и дальше срываться во всю эту сентиментальщину. Ведь вертихвостка и балаболка Захария Смолянин все-таки был и умничкой и отлично понимал: это вот тогда, год назад, цельных три с небольшим недели Николай Канторович интенсивно и изобретательно сношал его. Год назад, не месяц, не три. И – всего лишь сношал, удобный романчик, здоровый секс, не более того. Они немного говорили о консервной банке «Адмирал Коэн», немного – о городе на Марсе, совсем чуть-чуть о карьере Николая и достижениях Захарии, а остальное-то время вообще не заморачивались ничем, просто развлекались, отлично понимая оба, что их интрижка обрела начало, но вместе с ним заполучила и конец. Разумеется, можно сделать вид, что Захария снова жаждет жаркого, энергичного и разнообразного секса с неутомимым космическим тигром. Только их таких – космических животных – было немало и в городе; Захария проверил с несколькими… ну ладно, дюжиной… ну ладно, двумя и еще парой, хи-хи, сверх того, так ли хороши космические войска, как навоображал себе гражданский перец Смолянин, одурманиваемый с младенчества легендами всех подряд членов семьи. Они действительно были хороши. Мощны, энергичны, изобретательны; некоторые чутки, некоторые черствы; некоторым хотелось набить морду, некоторым Захария все-таки наносил телесные повреждения легкой и средней степени тяжести – для тяжелых повреждений он был больно уж нетренирован по сравнению с профессиональными военными. Хватало всякого, иными словами, даже такого, обо что марал руки лично комендант Лутич, а он марал их основательно, педантично, так, что персонал медцентра нервно икал, работая с результатами его педантичности. Захария, к его собственному облегчению, с последним не сталкивался; знал, да, слышал, приятельствовал с жертвами даже, ему везло, конечно – на всяких, но относительно благоразумных. Вот только никто не был Николаем Канторовичем.
Так что вопрос, был ли смысл в приготовлениях Захарии Смолянина к торжественной встрече лейтенанта Бизона, оставался открытым. Разумеется, никто и ничто не удержит Захарию от подготовки к вечеринке на борту «Адмирала Коэна», и даже если она будет никому не нужной, Захария все-таки будет выглядеть ослепительно, просто потому, что. Он даже веселиться будет назло всяким там самовлюбленным лейтенантам и даже совершит действия по устранению лакуны в личной жизни, и пусть всякие там самовлюбленные лейтенанты кусают локти! И несмотря на твердое намерение придерживаться однажды выбранного стиля, Захария нервно улыбался, глядя в зеркало, и неодуменно хихикал, вглядываясь в свои беспокойные глаза: а ну как не сложится, а ну как бессмысленно? Дальше – что?
