В общем и целом, такие настроения были глупостью. Даже если лейтенант Бизон шагнет навстречу лапочке Захарии, опустится пред ним на колено, прижмет к губам его изящную руку и произнесет: «Прими меня, о мой ангел, я весь твой», сроку у них будет неделя, пока крейсер стоит на приколе у Марса. Потом – снова ничего, пакетный обмен сообщениями, воздыхания и орошения слезами голографического изображения, и ожидание. Захария не вернется на Землю, тем более что это его возвращение не особенно сказалось бы на частоте их свиданий; Николай Канторович тем более не откажется от своих полетов. Достаточно было вспомнить, с какими интонациями, с какими глазами, черт побери, он рассказывал о той посудине. Достаточно было вспомнить, с каким жаром сам Захария рассказывал ему о своем будущем на Марсе, чтобы понять Николая Канторовича. Иными словами, при любом раскладе ситуация была патовая.
Не то чтобы Захария денно и нощно мусолил ситуацию, в которой оказался по причине романтичности и возвышенности своей натуры и тонкости душевной организации – чести много, и для самой тонкой душевной организации в первую очередь. Но мысли эти роились где-то в затылке, не появлялись в поле зрения, но и слишком далеко от него не удалялись; Захария готовился к предстоящей встрече, как не готовился, наверное, никогда в своей жизни, он был твердо намерен выглядеть запоминающимся, но уместным, что ли, гармоничным, – и гаденький голосок: думаешь, стоит?
Собственно, приближение крейсера «Адмирал Коэн», а по большому счету любой посудины действительно превращалось на Марсе в событие первостепенной важности. Причина была до боли банальной: это случалось крайне редко, так что как тут не порадоваться, не устроить себе праздник, не примерить на себя это заветное «мы – они». Даже угрюмый комендант Лутич вытащил откуда-то издалека парадный мундир, попытался изобразить на своей щетине, в смысле щетке волос, что-то похожее на укладку, и перемещался по центральному пузырю Марс-сити с видом болезненно-торжественным и несколько растерянным, и в его перемещениях не наблюдалось никакой цели, хоть ты застрелись, ладно хоть не мешал и не докучал советами и желанием помочь. Но то комендант Лутич. Его дело было маленьким: следить за порядком. За швартовкой крейсера следили другие. За организацией достойной крейсера встречи – третьи. Еще добровольцы вносили посильный вклад в благоустройство центральной площади, а также коммуникационного центра: что-то там было связано с карантином, что допускало контакты с «ними» и «нами» только по истечении двадцати четырех часов, так что в первые сутки только телемост и общая сеть. Поэтому и вечеринка на околомарсианской орбите, которая уже стала вторым Самым Главным Событием после прибытия крейсера, должна была состояться к концу недели, которую крейсер будет стоять рядом с Марсом.
И разумеется, микробиологи потирали руки с самыми зверскими физиономиями. Захария Смолянин, познакомившись с ними поближе, признался сам себе: они малахольные. Они чокнутые. Потому что какой нормальный человек будет говорить с фанатичным блеском в глазах о всяких там вирусах, бактериях, штаммах, колониях и прочей ереси? Другое дело кластеры, ячейки и флопсы и прочая милая сердцу дребедень, которую понимали хорошо если пять человек из двадцати. Но это же компьютеры в конце концов, а не какие-то бактерии! Впрочем, это не мешало ребятам быть вполне приятными собеседниками, если беседы велись на неспециальные темы. И это же увлечение превращало милых ребят в маньяков, когда речь заходила о сравнении всяких-разных культур, прошедших испытание невесомостью и сменой гравитационных полей и о планах, как они попадут на крейсер, как будут искать бактерий в самых разных отсеках и как их потом будут изучать.
А еще те чокнутые из оранжерейных пузырей метались с выпученными глазами. Уж кому-кому, а им Захария отказался бы помогать под страхом смертной казни. Это микробиологи вызывали легкое недоумение; но в их профессии, занятии, увлечении, смысле существования было что-то доступное и объяснимое. Захария, собственно, понимал и отчасти разделял восторг этих малахольных, когда где-то на южном полюсе, в его ледяной шапке после бесконечных экспедиций, многократных проб и неудач, даже после травм, чего уж, они умудрились обнаружить что-то, доказуемо представлявшее собой протеиновую форму жизни. Остатки, если быть точней. Очень плохо сохранившиеся. Но Захария был горд собой не менее, чем ребята из микробиологического центра, потому что он сунул свой любопытный нос и в их проект, даже побывал на их вечеринке, а утром, мучаясь от похмелья, выяснил, что обещал кому-то составить какой-то алгоритм для определения чего-то там. Так что когда по их местному телевидению показывали бесконечное интервью с этими местными очумельцами, а они в свою очередь рассыпались в бесконечных благодарностях всем и вся, Захария счел вполне уместным, что и ему уделили внимание.
