Фиг его знает, ощущал ли Пифий, что гнетет Арчи. Считал ли он, что Арчи именно находится под бременем каких-то непонятных раздумий, или просто думал, что он устал, но Пифий помалкивал. Хотя странное дело: неужели кто-то всерьез и искренне может думать, что Арчи тоже устает? Хотя – это же Пифий Манелиа, знающий любого человека, участвующего в проекте куда лучше его самого, способный после пяти минут общения с любой персоналией – человеком ли, искином, определить, в каком направлении копать, чтобы выяснить, где там слабины, а где сильные места, и где может рвануть. Арчи предпочитал не замечать Пифия – самонадеянное желание, но Арчи и лет было немного, и опыта у него оказывалось всего ничего; ему позволительно. Они в молчании добрались до корпуса, в котором много времени проводил Пифий, в котором жил – почти безвылазно – Арчи. В молчании Пифий остановился и начал выбираться из машины. За ним Арчи. Пифий достал сумки из багажника, свою повесил на плечо, протянул Арчи его сумку, отдал автопилоту распоряжение отправляться на стоянку. Подошел к Арчи.
– Приехали, – произнес он со странной интонацией. Словно вздохнул с облегчением, насладился знакомым воздухом, поприветствовал родной дом.
Арчи отвернулся и пошел к двери.
Пифий смотрел ему вслед.
Арчи не хотел его видеть. Никого не хотел, если на то пошло. Он повернул к лестнице, спросил у Арта, куда пошел Пифий, невесело усмехнулся, когда Арт исправно доложил, что Пифий направился к лифтам. То ли вечная лень Пифия взяла верх, то ли он просто не хотел проводить с Арчи лишнего времени.
И Арчи не знал, что делать дальше. Вот он пришел в свою комнату. Вот замер у двери. Вот оглядывает ее за каким-то лешим, хотя достаточно отдать приказ Арту, и он воспроизведет ее в мельчайших подробностях. В таких деталях, о которых и подумать невозможно. А Арчи все равно смотрел на стены – на кресло – на окно – на медиаюнит – на стену – на дверь – снова на окно. За ним, кстати, смеркалось. Еще минут пятнадцать назад было относительно светло. И уже вечер. И Арчи снова в клетке.
Он привалился спиной к двери, откинулся назад и закрыл глаза. Он шикнул на Арта, который ощутимо беспокоился. Странно это – искин ведь, машина. Аппарат. Что еще можно придумать, чтобы оскорбить Арта? Как еще обозвать его, чтобы он не смел высовываться, чтобы обиделся и оставил его в покое, эта дурацкая жестянка, этот ублюдочный компот из микросхем? Только вот Пифий же и объяснял основополагающие принципы функционирования искусственного интеллекта, и одной из производных была как раз неспособность искина обижаться. Эмоции – это ущербные, причудливые, не в последнюю очередь калечные реакции обладающего сознанием организма, а разве можно говорить о сознании в случае с искином? Его удел – заботиться, следить, обеспечивать комфорт, а психовать, сердиться, грустить будет Арчи – ему все равно ничего другого не остается; его все равно лишили любой возможности что-то делать, за него все равно все и всегда решают другие.
Арчи сидел на кровати, скрестив ноги в щиколотках; по какой-то дурацкой привычке он переплетал пальцы, пытался сложить из них какие-то невероятные узоры. Тело слушалось его, отвечало самыми разными ощущениями на эксперименты с ним, и даже болевыми – если сильно заломать палец, Арт исправно намекает Арчи, что такие вещи делать не следует – легким разрядом в болевой центр.
