Пифий откинулся назад на спинку, прикинул, стоит ли затевать разговор, или шанс получить агрессивное «Отстань» слишком велик. В общем, даже если это будет стандартной репликой уставшего подростка, нет никакой гарантии, что Арчи не будет цепляться за это свое мимолетное настроение много времени спустя. Поэтому лучше не трогать переполненного впечатлениями подростка и надеяться, что он придет к нему на консультацию завтра в куда более радостном расположении духа.
Арчи был благодарен Пифию за его неразговорчивость. Ему-то как раз хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, выплеснуть все, что бушевало в его голове – сердце – груди, пусть их и не было сейчас, а была эта консервка; но Арчи ощущал, что у него ЕСТЬ тело, и как раз в этом теле бушуют эти невероятные мысли. Он учился кататься на скейтборде; сделал целых три оборота на чертовом колесе, а сколько времени провел на аттракционах, не счесть, он даже названия их не мог упомнить. Это было невероятно. Невозможно, просто немыслимо. Арчи ведь помнил, как осторожно он был вынужден двигаться, как неловкое движение могло если не послужить причиной перелома, так вызвать сильную боль, как у него голова болела просто от резкого поворота, как приходилось щуриться или надевать очки, чтобы рассмотреть что-то в деталях, как приходилось прислушиваться или пользоваться всякими там аппаратами, чтобы расслышать получше. А тут – Арчи мог не напрягаясь различить, что было написано на афише в нескольких десятках метров от него, и даже жутко мелкими буквами, а если что – так попросить Арта увеличить надпись, или попросить его отфильтровать звук, чтобы расслышать разговор за углом. А чтобы Арчи – тогда – мог прокатиться на американских горках – никогда. Ладно, приходилось признаться, что в центре у него всегда был отменный медиаюнит с превосходным симулятором виртуальности, и можно было просимулировать и полет, и свободное падение, и триста оборотов в самые разные стороны – запросто. Но это ощущение, когда ветер в лицо, когда солнце в глаза, а через секунду – в затылок, когда сдавливает грудь и на пару секунд закружилась голова – этого виртуальность не обеспечивала. Или просто сидеть на теплом камне в парке, есть гамбургер, слушать этот гул голосов, вспоминая снова и снова, как в той кабине падал с высоты в пятнадцать метров – это ли не здорово? Арчи никогда даже не думал о том, чтобы примерить на себя эту возможность чего-нибудь дерзкого. А теперь – он мог. И Пифий сидел рядом, и Арчи знал из опыта, что он всегда выслушает, всегда задаст нужный вопрос или издаст нужную ничего не значащую реплику, а –не мог, именно с Пифием и именно сейчас делиться своими чувствами, эмоциями, в общем, любым своим чем бы то ни было.
Правдой было то, что Арчи мог все то, что до сих пор бродило воспоминаниями по этой консервке, в которую был помещен его мозг, благодаря странному проекту, который даже сами эти профессора называли с почтением – «Проектом». А этот проклятый «Проект» лишил его многого и многого. Семьи. Тела. Свободы. Возможности самому решать, что да как да что дальше. Зоннберг пытался говорить с ним о планах. Арчи-то молчал: его слова все равно ничего не решали и никому не были интересны. А Зоннберг вещал: обучение здесь, экзамены, совершеннолетие, практика в самых разных местах, затем учеба в академии на специальности, которую из ограниченного списка может выбрать сам Арчи. Временами это казалось вполне приемлемым. Арчи мог столько всего и всякого, он мог бегать, в конце концов, и у него был доступ к самым невероятным вещам. И с ним обращались относительно неплохо, наверное, куда лучше, чем он сам к себе относился, и все было сносно, и в такие времена он готов был следовать тому, что готовили для него Зоннберг и остальные. Но иногда находили странные настроения. Невероятные. Когда Арчи хотелось вернуть все назад, отмотать лет на восемь, вернуться в родной город, и пусть бы он мог уже умереть к этому своему возрасту, но он бы был дома, со своей семьей, он сам был бы Арчи Кремером, сыном своих родителей, связанным кровными узами со своими родственниками, а не Арчи 1.1, результатом дикого, почти невероятного симбиоза науки – и совсем маленькой частички себя.
