А потом практически все в помещении зачарованно следили за тем, как блок отделился от крейсера. И короткие фразы: «Отстыковка завершена» – «Передаем управление на поверхность» – «Проверить орбиту» – «Подтвердить траекторию» – «Внимание на блок» – «Выровнять орбиту!» – «Выровнять траекторию!». И наконец заговорили диспетчеры на Марсе: Управление приняли – траектория в норме – поправка на воздушные потоки – скорректировать курс. Эта хреновина, которая должна была опуститься на Марс, казалась на экранах фиговиной, не больше – особенно когда удалилась от крейсера на приличное расстояние. Камеры на поверхности Марса нащупали эту фиговину враз, но и на них она выглядела ненамного больше. Это раньше, с людьми на ее фоне, дух захватывало, а теперь – хрен. Но Захария смотрел на нее, открыв рот. Забыв о кофе. О том, чтобы выискивать глазами своего героического лейтенанта. О том, чтобы ехидно смотреть по сторонам и отмечать, кто еще восторгается чрезмерно таким вот штучным событием. Полковник Ставролакис стоял, сцепив руки за спиной, вояка хренов, говорил с помощниками сквозь плотно сжатые зубы, и едва ли освещение было виновато в том, что он заливал помещение своей ослепительной бледностью.
Отстыковка, как оказалось, – фигня, приземление – вот засада. Опять поднялся ветер, песочек взлетел на два километра ввысь, и так это густенько. Полковник Ставролакис отдавал приказания резкими рублеными фразами, состоявшими подчас из одного-двух слов; мог бы – слогами, междометиями, но этого было бы слишком мало. Космолетчики вокруг него напрягались все больше и больше; Захария не без удивления отметил, что у многих из них уже и струйки пота побежали за воротник. Потому что если блок унесет хотя бы на сотню метров от места посадки, его потом хрен вернешь, рельеф там позволил бы относительно мягкую посадку, но это всю арматуру перетаскивать – лишние недели, расход ресурсов. А ветер все не унимался.
Сами-то поселения были к этому привычными. И первые бараки, и возведенные после них пузыри, обеспечивавшие вполне комфортное существование, строились с учетом местных ураганов. Их бывало достаточно во всех марсианских сезонах. Техника конструировалась с учетом этих вот метеоусловий; люди научились предсказывать поведение воздушных потоков со вполне убедительной достоверностью, и народ на Марсе попривык, только бухтел слегка, когда ураган не унимался дольше предсказанного. Но это обычно. А то сейчас. Захария отвлекся от Ставролакиса и его подчиненных, отыскал на экранах Эпиньи-Дюрсака и его помощников, а особенно Николая Канторовича. Тот стоял, откинув голову назад, следил за действиями наземной команды, не мигая; раздраженно покосился на кого-то, посмевшего заговорить. Наверное, это было понятно: кому охота видеть, как накрываются большим нехорошим местом усилия не одной недели и не одного десятка человек?
Диспетчеры в зале сидели-стояли и тоже ощутимо нервничали. Лихорадочно смотрели на экраны с диаграммами погоды. Обменивались отрывистыми репликами. Когда камеры на поверхности начали показывать блок с достаточным увеличением, когда можно было отчетливо рассмотреть двигатели, замки, швы на нем, Захария только что не подпрыгнул. Рванулся было к ближайшему человеку, чтобы радостно заорать: «Нифига себе!» – и осекся: рано еще, черт побери. Он задергался на месте. Кофе остыл, собака, бежать за новой порцией – а вдруг что интересное пропустит? В туалет – вот тогда он точно все интересное пропустит. А стоять на месте, бездействовать изматывало куда сильней. Захария и нырнул в закуток и попытался вызвать Канторовича. Начать решил с глупейшего сообщения: «У вас там на мостике тропическая жара, что вы все мокрые как мыши?». И тут же высунул нос из закутка, следя за его изображением. Николай Канторович, простой лейтенант, а еще прижимистый человек, на умные линзы вряд ли раскошелился, а служебные были не положены. Так что он глянул на коммуникатор. Захария радостно оскалился. Николай Канторович посмотрел на экран, поджал губы и осторожно, стараясь не привлекать к себе чрезмерного внимания, начал набирать ответное.
«Ад и геенна», – с восторгом прочитал Захария.
«Какое удивительно многофункциональное место», – суетливо набрал он в ответ.
«Не жалуюсь. Ты где?».
Он поднял глаза и начал внимательно изучать изображения на мониторах. Захария хотел подпрыгнуть, что ли, или помахать, но в этой ситуации за такую профанацию можно было и по шее получить. Пришлось становиться у двери и замирать. Николай увидел его и улыбнулся углом рта.
«Ты где такую павлинью рубаху выкопал?» – поинтересовался он. Захария многозначительно ухмыльнулся.
«Я расскажу тебе при личной встрече, о лыцарь сердца моего», – скоренько набрал он ответ, сунул коммуникатор в карман и застыл с важным лицом. Николай Канторович на экране закатил глаза, но усмехнулся вполне довольно.
