С формальной точки зрения искинщику нечего было делать среди диспетчеров от слова «совсем». Они, конечно, тоже были компьютерщиками, и Захария, бесспорно, но сравнивать их – это же все равно что сравнивать дизайнеров легкой одежды и флористов каких. Они, конечно, и те и те дизайнеры, но материал-то разный, и подходы к нему тоже. И собственно говоря, диспетчеры, смотревшие на пузырь с местным суперкомпьютером, который вот-вот должен был начать работу в полную мощность, с почти суеверным почтением, не в последнюю очередь замешанным и на зависти, не могли отказать себе в удовольствии допустить в святая святых тамошнюю звезду с тем, чтобы похвастаться: мы тоже можем. Вот, делаем; мы тоже крутые. Захария охотно соглашался с ними, рассыпал комплименты направо и налево: ловкости и проворству, смекалке и быстроте реакции, скорости обработки информации и качеству этой самой обработки. Он даже успел пофлиртовать с парой человек: а что такого, чисто для поднятия духа и для выполнения своей великой надмиссии – несения прекрасного человечеству, прекрасного в виде себя, разумеется. Увлекся, как это часто бывает, и был захвачен врасплох, когда полковник Ставролакис стальным голосом отдал приказ о начале приземления.
Хрен его знает, как это возможно, но крейсер «Адмирал Коэн» умудрился отбуксировать от Земли (точней, от околоземной орбиты) до Марса, точней до орбиты дрейфа, контейнер размером чутка больше себя самого. С одной стороны, это запросто объяснялось вакуумом, с другой стороны, другие силы никто не отменял, ту же гравитационную. Но транспортировка – это фигня. Блок комплектовался в условиях невесомости, транспортировался – тем более, но спускать его на поверхность предстояло исключительно целиком и с максимальной осторожностью. Задача была выдающаяся: это же примерно то же самое, как «Адмирал Коэн» примарсить, причем так, чтобы ничто на борту не пострадало, даже самый хрупкий фарфор. На контейнер были навешаны посадочные двигатели, уже проверены, уже было доложено об их готовности, и началась отстыковка. Пока диспетчеры просто следили. Проверяли в последний раз показания приборов, тихо переругивались с метеорологами, которые то говорили, что в их сторону несется шквальный ветер, то с бешеной радостью орали, что он переменил направление. Захария Смолянин смиренно молчал, глядел то на местные мониторы, то на огромную стену из экранов, на которую транслировались изображения центра управления крейсера, то из штаба военной части на Марсе и полковника Ставролакиса, то с камер на скафандрах матросов, следивших за отстыковкой блока.
О чем они там переговаривались, эти матросы, не было слышно. Изображения были так себе: в космосе слишком часто приходилось выбирать между защитой от радиации и мобильностью. В случае с людьми выбор был однозначным; в случае с камерами – часто тоже. Предельная защита камер от космической радиации расценивалась в большинстве случаев как нецелесообразная: это не специалист, которого пять лет тренировали, положив на это офигенные бабки, которые он разве что за десять лет отобьет; камеру сделать – фигня вопрос, сменить ее – дело плевое, а вот ее защита и стоила бы колоссальных денег, и влияла бы на подвижность оператора – в данном случае матроса, соответственно понижая его эффективность, а поэтому хрен бы с ней. Так что космические лучи становились причиной помех в трансляции самых обычных не очень защищенных камер, и переговоры матросов тоже были не совсем внятными. Но зрелище захватывало.
Захария поймал себя на мысли, что следил за ними, затаив дыхание. Ему приспичило отлить, и вместо того, чтобы неторопливо, походкой призового мейн-куна пойти к лотку, то есть в сортир, Захария мялся до последнего – до того момента, когда мочевой пузырь не завопил благим матом: ща лопну, ты, козявка! Так что Захария был вынужден отвлечься от захватывающего зрелища и опрометью броситься в туалет. Вернулся и ткнул в бок близстоящего:
– Ну?
Несчастный был вынужден отвлечься, покосился на Захарию и пожал плечами:
– Да ничего. Пока еще ковыряются.
Захария раздраженно выдохнул воздух через сцепленные зубы. И затоптался на месте. С одной стороны, все самое интересное было вот, с другой – хотелось выпить чего-нибудь. И он попятился к автоповару.
