– Скажи мне, приятель, – патетично провозгласил он. Ему бы лавровый венок на голову, да руку простереть, и был бы герой трагедии. – Скажи мне, почему мы не можем приказывать нашему сердцу?
Берти склонил голову и задумался. Затем выразительно пододвинул бокал ближе к Захарии.
– У тебя пара есть? – прищурился тот.
Берти почмокал губами немного, оглядел народ.
– В поиске я, – неохотно признал он.
– И что ты ищешь?
Берти пожал плечами.
– Так что у тебя с сердцем? Может, к кардиологу? – насмешливо полюбопытствовал он.
Захария надулся и ухватился за бокал.
– О как мне не хватает понимания! – начал было вопить он, но осекся и сделал смачный глоток. – Хор-рошо! – причмокнул он и снова приложился к бокалу. Выпив половину, отставил его и похлопал себя по животу. – Очень хорошо.
– Так понимания, говоришь, не хватает? – поинтересовался Берти, стоявший облокотившись, с любопытством следивший за Захарией. Тот, посмотрев на него, тоже уперся локтем в стойку.
– Не хватает, – тряхнул он дредами. – Это такой товар. Дефицитный. Мы рассчитываем на ближних наших, а они увлечены собой до такой степени, что совершенно не обращают внимания на то, как кровоточит наше сердце.
Он замолчал, драматично задрал нос и уставился вдаль.
– Ты, я видел, с Морано поцапался. Что, он тебе синяк поставил, что ли? – осторожно забросил удочку Берти.
Захария высокомерно посмотрел на него.
– Что мне этот черствый служака, не способный постичь тонкости моей душевной ориентации! – ответил он на это.
– А Лутич на тебя чего наехал? – все не унимался Берти.
– Этот бессердечный солдафон категорически не приемлет моих строгих моральных принципов.
Берти хрюкнул, но все-таки удержал смешок.
– Принципов, говоришь, – пробормотал он себе под нос. – Моральных. Высоких.
Захария не слышал его слов. Он куда больше был увлечен экранами – на одном из них лейтенант Гепард, выглядевший свежо и благоуханно, внимательно слушал какую-то курицу в безобразно обтягивавшем ее тело платье, обвешанную камнями и размалеванную – сразу видно, вышедшую на тропу войны. И предатель и изменник, обладавший явно невысокими моральными качествами, чтоб ему икалось без передыху, глядел на эту курицу в каменьях, как если бы она была супер-пупер-гением.
Захария решительно встал, намереваясь совершить какие-нибудь действия, подумал – и сел.
– Их вообще никто не ценит, – горько признался он Берти.
– Солдафонов?
– Принципов. – Захария нахмурился. – А они в карантине будут ого-го сколько времени.
– Принципы?
– Солдафоны.
Он залпом допил пиво, крякнул и пододвинул бокал Берти.
– Тебе не хватит? Принципы не против? – настороженно глядя на него, спросил Берти, побаиваясь, как бы Захария не наклюкался в зюзю.
Захария печально вздохнул.
– Принципы как раз требуют, чтобы разлитие желчи лечилось залитием пива.
– Это дело, – помолчав, согласился Берти.
Когда перед Захарией появился полный бокал, он уже смотрел на толпу с повеселевшей физиономией: Николай Канторович с той же офигенно заинтересованной миной выслушивал какую-то хрень, которую нес ему какой-то старый хрен. Иными словами, можно было и дальше блюсти принципы и даже перестать жаловаться любопытному крысу Берти.
Для приземления грузового блока был выбран участок плато в тридцати километрах от города. Это как-то объяснялось тектоникой, геологией и даже экологией. Логистику и микроэкономику тоже приплели. Теоретически можно было выбрать и более удобное место для развертывания взлетно-посадочного комплекса, но это значило бы большие дозы облучения для роботов и людей. Площадка была размечена и подготовлена чуть ли не два месяца назад, и каждые три дня комендант Лутич отправлял дронов сметать песочек с ключевых элементов. И уже на следующий день после вечеринки, невзирая на похмелье, на катастрофическую нехватку сна, на усталость, связанную с подготовкой к торжественной встрече, на грядущие дежурства даже, в городе бодрствовали практически все. Все смотрели в ту сторону, где должно свершиться это событие, бурчали, что ветры серчают и гоняют песок; все ждали, затаив дыхание, когда наконец полковник Филипп Ставролакис с согласия коменданта Лутича и капитана Эпиньи-Дюрсака отдаст приказ о начале операции.
Захария Смолянин не мог позволить себе находиться вдали от такого знаменательного события. Более того, он даже кабинет коменданта Лутича счел слишком удаленным. Полковник Ставролакис вызывал у него смешанные чувства: подозрение, смешанное с недоверием, смешанное со страхом. И еще чего-то там, иными словами, не самый располагающий букет, поэтому и в его кабинете находиться Захарии не светило – по его личному выбору, как он, распираемый самодовольством, отмечал себе. С другой стороны, где еще находиться умничке и прелестнику, а также категорическому противнику всех и всяческих дискриминаций Захарии (разве что кроме тех, которые основаны на чисто эстетических предпочтениях – блондины против брюнетов, например: блондины, разумеется! Ну или брюнеты, не суть, главное, чтобы, эм, кхм, он был хороший, тонус, во!), как не в кругу самых что ни на есть трудяг?
