Это, впрочем, тоже чуть погодя. Когда напьются местные диспетчеры, когда подобреет и размякнет Златан Лутич, когда Захария сманипулирует Ноя Де Велде ему в зону дружеской близости и под его прикрытием попытается втереться в компанию на время совершения посадки, или что-нибудь другое, но тоже действенное. А потом, заручившись согласием, он сбежит домой, запрет дверь, влезет в какие-нибудь штаны попрозрачней, выключит свет, оставит только пару свеч на лотке с марсианским песком, а его поставит поближе к экранам, и найдет Николая Канторовича в общей сети, чтобы в такой романтичной, интимной атмосфере пожелать ему спокойной ночи.
А пока Захария Смолянин стоял в целомудренном удалении от высшего начальства, бодро скалил зубы и крутил головой по сторонам, а время от времени поглядывал на экран, чтобы проверить, жив ли Николай Канторович, не подыхает ли от скуки на таком удручающе пафосном мероприятии, да и просто полюбоваться на него в парадной форме. До чего хорош!
Умничка и великий стратег, а также внук великого стратега, зануды и самовлюбленного сухаря Эберхарда Смолянина, и при этом душа компании и просто лапочка Захария Смолянин пытался делать вид, что вечеринка приводит его в восторг. В такой же восторг, как и всегда. Когда Марс был предоставлен самому себе и никаких кораблей не было на подлете. Когда все только начинали перешептываться, что когда-то в обозримом будущем снова можно рассчитывать на гуляния в честь прибытия судна. Когда подготовка к встрече шла полным ходом. У него вроде неплохо получалось; он, кажется, сходил за себя обычного – почти, не совсем, скорей нет, чем да. Ну да, тот же Морано попытался приударить за ним, причем без балды, презренный изменник, и Захария не скалил зубы, не оттачивал на этом чурбане свое остроумие, а просто посылал к чертям собачьим. Когда Рамон Вега Гаэталь снова принялся возносить осанну блистательному и несравненному, клясться в вечной любви и бесконечной преданности, а попутно пытался лапать Захарию, то вместо того, чтобы поднять юнца на смех, Захария очень энергично приложил колено к его паху. Когда комендант Лутич в своей ипостаси официального лица осмелился попенять Захарии за его агрессивное поведение, Захария и на него рыкнул.
– Я могу посадить тебя на гауптвахту, – металлическим голосом произнес Лутич.
– Можешь. Но продержать меня на ней бесконечное количество времени не можешь, – прижавшись к нему вплотную и ухватив за руку, протянул Захария. – А этот придурок по крайней мере будет думать в следующий раз, когда ему будут говорить «нет».
Лутич стряхнул его руку со своей.
– Иными словами, я могу рассчитывать на то, что тебя не придется изолировать и иммобилизовать с применением подручных средств. Или мои надежды тщетны? – холодно спросил он.
– Если ты рассчитаешь будущее таким образом, чтобы моя нежная и утонченная натура не подвергалась домогательствам со стороны маньяков и психов, то можешь рассчитывать и на свои расчеты. – Захария растянул губы в улыбке и злорадно прищурился.
Лутич задумчиво посмотрел на носки своих ботинок. Помолчав немного, он сказал:
– Этого я однозначно не смогу предсказать. Но я могу рассчитать будущее так, чтобы коробочка с приглашениями на воздушную вечеринку минула твои цепкие лапы.
– Только посмей! – взвился Захария. Лутич высокомерно посмотрел на него и повернулся направо. Захария прыгнул на него и уцепился за руку. – Ты же не сделаешь этого! Не сделаешь же!
Он начал с гневных выкриков, а к концу чуть не канючил.
– Я могу, – вежливо ответил Лутич. – Сделаю ли, зависит на данный момент только от тебя.
Захария сверлил взглядом его спину. Затем решил выпустить пар. Пнул колонну, и еще раз пнул. Метрах в трех маячил Рамон Вега Гаэталь, и на его лице намертво застыло выражение глуповатого обожания. Захария угрожающе нахрурился и сделал шаг в его направлении. Вместо того, чтобы воспылать счастьем, Вега Гаэталь отчего-то испуганно попятился.
– Ну хоть что-то, – удовлетворенно буркнул Захария и печально вздохнул.
На огромных экранах веселились экипаж и пассажиры «Адмирала Коэна» – посудины, в чей адрес Захария все больше ленился отпускать высокомерные шуточки. И вообще его вражда с этим крейсером начинала казаться ему чрезмерно ребяческой. Он побрел к столу с закусками, но на полпути передумал и поплелся к бару. У него взгромоздился на стул, печально вздохнул и обмяк.
– Самое поганое в любых встречах – это что потом непременно будет расставание, – трагично сообщил он бармену. Тот, из металлургов вроде, во время праздников занимавший стратегически выдающуюся позицию рядом со спиртным – из любви к искусству, а также порядку и не в последнюю очередь к сплетням, понятливо кивнул и открыл пиво. Захария уныло смотрел, как он наполняет бокал, затем еще минуту изучал его. Берти облокотился об стойку и приглашающе шмыгнул носом.
Захария повернулся к стойке спиной, и Берти с умным видом начал вслед за ним изучать толпу. Но созерцание и Захария – вещи некоторым образом антагонистичные; и через полминуты он крутанулся на стуле и уставился на Берти.
