– Какая квартира? – зашипел сзади Захария Смолянин. Лутич просиял. – Какая к херам квартира в седьмом пузыре? У МЕНЯ ЕСТЬ КВАРТИРА!!!
Он прыгнул на Николая Канторовича, ухватил его за грудки и затряс.
– Ты чурбан безмозглый! Ты сволочь! Гад! Животное! Сказать не мог?! – орал он.
Лутич наслаждался сценой. Николай Канторович смотрел на Захарию Смолянина. Молчал. Не дышал. Наконец выдохнул. С облегчением. Даже осмелел настолько, чтобы положить руку на талию этому… Захарии.
– Он живет у меня, – усевшись на нем поудобней, любезно сообщил Захария Лутичу. – Ты там оформи что надо и дай знать.
Затем повернулся к Николаю.
– Пойдем, – сказал он и спрыгнул на пол. – После такой беспардонности я просто обязан доистязать тебя до беспамятства. – Затем он повернулся к Лутичу. – А ты посмеешь побеспокоить нас раньше завтрашнего утра, натравлю на тебя Бруну Сакузи. Скажу, что ты жаждешь пригласить ее на кофе. И постараюсь, чтобы Де Велде был рядом.
Захария мило улыбнулся и потащил Николая за собой.
– Как я испугался, – хмыкнул Лутич и встал, чтобы закрыть дверь, проверить, как себя чувствует стена, о которую дверь ударилась. И заодно чтобы полить диффенбахию, которую Де Велде ему все-таки притащил.
========== Часть 28 ==========
Захария Смолянин был зол. И посмей хоть кто-то сказать ему, что он зол несправедливо, он бы разозлился еще больше. Посмей даже гепард его сердца, бизон его либидо сказать, что Захария ведет себя несерьезно, ох бы Захария объяснил ему, как он неправ. Но бизон его сердца, гепард его эроса смирно стоял сзади, робко молчал и время от времени судорожно втягивал воздух. Штука такая: пузыри постарше были совсем небольшими. Пузыри побольше, на которые уже и воздуха хватало: наработали, добыли – со всеми кислородами, водородами, азотами и прочими углекислыми газами – были куда крупней, и их было много, по ним пешком не набегаешься. А всего пузырей было очень много, и для того, чтобы перемещаться по ним, ног уже не хватало. Были скутеры – электрические, потому что чего-чего, а электричества на Марсе хватало. И на скутере, на маленькой совсем, условно двухместной фиговине, Захария Смолянин, злющий, как тюлень, севший на стаю морских ежей, вез в свое логово лейтенанта Канторовича.
Нет, конечно, злющий – слово, не совсем точно определяющее состояние Захарии Смолянина. Впрочем, лексический запас даже такого разносторонне развитого и очень языкастого молодого человека, как Захария, тускнел, сталкиваясь с непосильной задачей: описать вот это состояние. Они, значит, год с небольшим не виделись. Встретились. Канторович побывал в увольнении, все как положено; Захария похитил его у марсианской цивилизации, у арео-общества, чтобы пресытить свое ненасытное либидо. Они, значит, простились. Захария, значит, мужественно не возрыдал и даже не всхлипнул; говорить, правда, не смог – потому что у него был выбор: говорить, перемежая слова со всхлипами – или молчать, но не всхлипывать. Захария был гордым молодым человеком, выбрал второе, хотя потом, когда лейтенант Канторович отбыл восвояси – ЯКОБЫ, сволочь такая, гад, садист и бессердечный чурбан, восвояси, – Захария не удержался и не просто всхлипнул, а заскулил, завыл, застонал, так больно ему было. Ни слова не было сказано о будущем, потому что тема болезненная невероятно, щекотливая до асфиксии, ситуация – уже который год по умолчанию считавшаяся безвыходной. И н-на тебе.
