Хвала Аресу за удивительного, проницательного и мудрого коменданта этого муравейника. Хвала ему и за то, что он воспользовался не обычным мануальным, а нейроинтерфейсом, чтобы отослать краткое и очень емкое сообщение исстрадавшемуся вдрызг, доставшему его сил нет как, вынувшему всю душу своими стенаниями, так мало этого, еще и споить пытавшемуся – у него, видите ли, драма, он, видите ли, страдает, ему, видите ли, просто позарез нужно унять тлеющее в груди пламя одиночества, и сделать это, непременно залив горе декоктами стервищи Эсперансы – лапочке Захарии Смолянину. Николай Канторович ничего не заметил, потому что кто его знает, как бы быстро он удрал оттуда, не желая неподготовленным предстать пред светлы очи Захарии. Ну или просто не был бы застигнут врасплох, а значит, и вырвать из него согласие на совместное проживание в перспективе, и как минимум одни сутки безудержного секса в ближайшем, в наступившем уже будущем было бы не в пример сложней. И в триста раз более решительно стоит вознести хвалу коменданту Лутичу за чуткость и понимание, а также за неприемлемое для мужчины вообще, но крайне уместное в данном случае желание свести этих вот двоих… носорогов. Но это потом, Захария обязательно поднесет Лутичу кое-чего за чуткость и понимание, пожалуется на всякие там телесные, эм, неудобства, связанные с, эм, упоением от встречи, и обязательно разопьет с ним еще один пузырек еще одного декокта Эсперансы, может даже, выцыганит у Де Велде какой-нибудь цветок, а пока ни одной мысли о благородном Златане не задерживалось в голове Захарии. Там, в этой голове, был полный раздрай, ураган мыслей, шквал чувств и прочая фигня, а самое главное: он тут, и он тут надолго!
Итак, условно двухместный скутер резво нес в рай два слившихся в объятьях тела – иначе перемещаться на этой фиговине не получалось, а резво – это около двадцати двух километров в час, и даже за это Лутич, сволочь и бюрократ, впендюрит Захарии штраф за превышение скорости. Николай Канторович судорожно вздыхал, когда Захария закладывал слишком крутой вираж, а сам Захария злился еще больше, потому что до дома все еще было далеко, а тело, которое прижималось к нему сзади, было горячим, как печка, и жар этот распалял самые низменные инстинкты Захарии, а еще на нем были брюки – из неэластичной ткани – и тугие, сволочь, и они упрямо пытались противостоять зову природы, иными словами сплющивали там все, еще и этот дискомфорт добавлялся, и за это Николаю Канторовичу тоже предстояло ответить. Путь от комендатуры до дома был всего ничего, а казался бесконечным, еще и люди все норовили под колеса броситься – целых два отчаянных человека; Захария злился еще больше, потому что за дорогой следить становилось все тяжелей, а дом все не приближался, а тело сзади вжималось в него все настойчивей, и дыхание было – жарким, неровным, вынужденно скрывавшим нечто животное, плотское, неудержимое – и недостижимое, из-за этого дурацкого пути все не наступавшее.
Наконец они добрались. Захария остановился, выключил двигатель, а спрыгнуть со скутера не представлялось возможным: ему казалось, что он безнадежно вплавился в тело своего лейтенанта – а тот еще и прижимал его к себе крепко-крепко, прятал лицо в шее, выписывал губами какие-то загадочные фигуры на его шее, отчего по телу пробегала дрожь и хотелось откинуться назад, выгнуться дугой и застонать – глухо, утробно, всем телом завибрировать в унисон телу, чтобы эта вибрация распространилась и на Николая, умножилась во много крат и накрыла их девятым валом. Захарии представлялось, что они как в кокон обернуты в грозовые тучи, которые могут загрохотать громом, разразиться проливным дождем, и в его потоке утонут они оба – Захария и гепард его сердца; но он на мгновение пришел в себя, вернул способность воспринимать действительность – и они вроде как стояли дома, и уже давно, и нужно было что-то делать, а для начала добраться до квартиры.
Захария покосился на Николая. Тот – смотрел на него вполне осмысленным взглядом. Захария сощурился и попытался выбраться из его объятий – задача не самая простая, Николай не стремился отпускать его. Это льстило, но и заканчивать столь чудесно начавшееся путешествие в рай не мешало бы на седьмом небе – то есть на третьем этаже, и никак не у врат эдема – то есть на тротуаре. А так как Захария категорично настоял, что пока он и только он принимает решения за них двоих, то он и начал выпутываться из рук Николая. Неторопливо этак, чувственно, смакуя каждое прикосновение, каждую ласку.
Путь наверх был невнятным, ничем не запоминавшимся – кроме пары поцелуев. Какое счастье, что соседи были на работе, а так бы советами замучили, оглушили бы подбадривающим свистом, сволочи. Кажется, сколько там лестничных пролетов, а и их преодоление оказывается непосильным трудом, если все мысли в голове сводятся к одному: хочу.
