Квартира Захарии Смолянина была относительно большой – в конце концов, на Марсе он очень важный человек, хлопочет вокруг очень важной машины, отвечает за ее благосостояние, от которого зависит благосостояние всего города; он успешен, гиперкомпьютер работает замечательно, что соответственно находит отражение в материальной стороне жизни архитектора этого самого гиперкомпьютера. У Захарии была большая квартира – относительно, конечно: крутись как хочешь, а обитаемые объемы Марса были ограничены куполами по вполне понятным причинам, что ограничивало и размеры жилых помещений внутри их. И по сравнению с квартирой на Земле эта была крохотной, но в последнее время казалась Захарии просто огромной. Прошлым вечером – она едва не раздавила его своей пустотой и гулким, тоскливым одиночеством. Но это – вчера. Вечером, когда казалось, что впереди – бесконечные месяцы, в которые эта проклятая пустота будет сгущаться, захлестывать петлю на шее – на груди – на висках – сдавливать, душить и насмешливо щуриться, не позволяя задохнуться совсем, не отпуская слишком далеко. И сегодня – Захария сделал шаг в комнату, повернулся к Николаю. Застыл. Изготовился.
Николай закрыл дверь, прислонился к ней. Изготовился.
Захария прыгнул на него. Да здравствует марсианская сила тяжести – прыжок получился что надо, и Николай без особых усилий ухватил Захарию. Тот зарычал, обхватывая его руками-ногами, целуя жадно, царапая его, колотя кулаками по плечам.
– Нет, ну каков перец, каков пень, – бормотал он, пытаясь расстегнуть рубашку так, чтобы она не совсем потеряла приличный вид. – Нет, ну какой сволочь, – шипел он, выскальзывая из своих брюк. – Нет, это просто ужас, ужас, ужас!
Николай Канторович молчал. Слова, конечно, у него были, и много их, и сказать что-нибудь такое, неопределенно-приятное он мог. Но не хотел. Потому что слова подходили ситуации, взятой вообще и безотносительно к этому месту и времени, к этим вот действующим лицам – «Я рад, что ты рад меня видеть. Я счастлив воссоединиться с тобой. Я тоже скучал по тебе». Что там еще – опыт позволял не напрягаясь вспомнить несколько дюжин клише. Но не хотелось. Вообще желание нейтрализовать настроение, что ли, свести к тому тоскливо-нейтральному модусу, что до этого – без разговоров о будущем, без желания строить планы, без попыток сделать вид, что интересует только тело и ничего кроме – оно незаметно впало в кому, а значит, не мешало Николаю вглядываться в глаза Захарии, стоявшему перед ним, видеть в них что-то, что наверняка полыхало и в его глазах.
Но об этом можно было подумать много позже. А сейчас важным было одно – ухватить, овладеть, подчинить, подчиниться. Что угодно, только не отпускать.
Первым, кажется, сдвинулся с места Захария. В полсекунды преодолел те пару десятков сантиметров, которые разделяли его и Николая, толкнул его на кровать и оседлал. Изогнулся под хитрым углом, чтобы распластаться на нем, обвил ногами, обхватил руками, впился в рот, гневно зарычал, снова вспомнив, что ему все еще следует быть злым. Затем зарычал еще злее, потому что руки у Николая были диво как хороши – сильны, проворны, огромны, чутки, бесстыдны, и хорошо было извиваться под ними, а еще лучше – быть подмятым Николаем, распластанным по кровати так, что дыхание перехватило, и еще лучше было задерживать дыхание от его резких движений. И совсем отлично было осознавать в редкие секунды просветления, что можно не заботиться о том, чтобы как можно больше насытиться – на все долгие месяцы разлуки, а немного потянуть, чтобы слаще были ласки, чтобы острее разрядка.
В общем и целом, когда Николай Канторович взялся хлопотать о своем обустройстве в Марс-сити, было раннее утро. Когда он восседал в кабинете Златана Лутича, спиной к двери, лицом к окну, глядя на крохотную площадь, на дом по другую ее сторону, который совсем не скрывал купол, а тот – непривычно-оранжевое небо, приближался вечер. Когда Захария, подремав на нем, стек на пол и заставил себя пойти на кухню, было что-то около полуночи. Когда они сидели на кровати и кормили друг друга местными деликатесами – очень раннее утро. Захария делал вид, что жутко голоден. Николаю не нужно было делать вид – он всегда был не очень разговорчив, когда речь шла о чем-то своем, личном; так что они обменивались ниочемными репликами, тянулись друг к другу, чтобы побаловать друг друга еще одним неторопливым поцелуем, но заговаривать о том, что будет, не решались.
Захария вздохнул наконец.
– Мне на работу нужно. Так что я спать. Меня и так ждут страшные кары. Я бросил все и умчался навстречу прекрасной мечте, и что-то мне подсказывает, ребята не сильно обрадовались, – пробормотал он, устраиваясь поудобней рядом с Николаем. Подумать только, он собирался спать рядом с ним. В самом что ни на есть бытовом смысле. И по правде сказать, Захария не представлял себе, как это следует обставить. Просто закрыть глаза – и все? И он проснется и все еще будет рядом?
