Когда решался вопрос о переводе, Николай Канторович утешался такими, а порой и куда более романтическими картинами собственного триумфа. В мыслях о возможном воссоединении и, как бы это выразиться-то, стабилизации отношений с неугомонным Захарией Смоляниным он находил немного утешения. Не доверял себе, до сорванного горла вопившему, как манны жаждавшему, кровью истекавшему от грызшего его желания быть с лапочкой, с прелестником, с райской птицей Смоляниным. Предпочитал быть пессимистом, чтобы не получить удар под дых, от которого потом не оправиться вовек. Так что куда проще было представлять себе куда более прозаичный успех – стать первым, к примеру, удачно приземлившим астероид объемом в ноль целых и шесть с чем-то кубических километра, скажем. Ну или еще что-нибудь такое же невероятное. Всяко осуществимей, чем постоянные, ровные и длящиеся бесконечно отношения с лапочкой Захарией. Хотя как бы велик ни был успех, Николаю не хватало того буйства энергии, которое сопровождало этого заразу Смолянина – которое было им. Но мысли мыслями, а возможность быть начальником себе, ходить так далеко, как только зонды забирались, подходить к Марсу с непривычной стороны, смотреть, как за ним – подумать только, за ним, не за спиной, когда ты смотришь на Марс! – светит Солнце – нет, это было здорово, это того стоило, пусть бы и мыкался лейтенант Канторович и дальше по казармам.
Но спасибо хитрозадому коменданту Лутичу, который видел много, а замечал еще больше. То ли он был чем-то обязан Захарии, то ли хотел обязать его, но в любом случае, вот он был, умничка, непоседа, неугомонный проныра, мерно сопевший рядом с ним, спавший странно – подтянув колени к груди, обхватив их руками, уткнувшись носом в подушку. Как-то правильно показалось Николаю прижаться к нему, обнять, осторожно поцеловать волосы, закрыть глаза, хотя чего тут спать-то было – будильник должен зазвонить через семьдесят четыре минуты. Как-то не унижало совсем знать, что он, неприхотливый, самодостаточный офицер будет жить в квартире, принадлежавшей другому, потому что другой был Захарией Смоляниным, вспыльчивым, драчливым, предприимчивым, бестолковым Захарией. Его, Николая, Захарией, пусть и последнее дело – признаваться в этом, а особенно себе.
Полковник Ставролакис был, наверное, именно таким человеком, какого представляли себе излишне романтичные журналисты на Земле: каменно спокойный, сухощавый, неторопливый, тихо гордый своим положением начальника первого марсианского гарнизона, привыкший рассчитывать только на себя и крайне ограниченные ресурсы человек, привыкший к тому, что ему подчинялись люди, подобные ему – специалисты высочайшей квалификации, люди, прошедшие невероятную подготовку, но не утратившие авантюрной жилки. На «Адмирале Коэне» таких не могло быть по определению; они бы там были совсем не к месту. На Марсе таких – чуть ли не каждый первый. В общем и целом, Николай Канторович был доволен полковником Ставролакисом, своим решением и собой. К сожалению, мечты о полетах к далеким горизонтам оставались мечтами.
– Только до первого вылета еще пара месяцев. Платформа не готова, – сказал ему один из братьев-пилотов.
– Она разве не была почти готова полтора года назад? – спросил Николай Канторович, хмурясь.
– Тогда было одно «почти», сейчас другое. Тогда инженеры использовали для плит покрытия сталепластик NT1200, и приборы настраивались на нее. Но они не учли, что на нее будет садиться твой корабль в условиях марсисанской гравитации, соответственно ей бы сроку жизни не более десяти лет, и это если почва не деформируется. А под нами, между прочим, водяной лед. Соответственно покрытие может крякнуть, либо оно деформируется из-за особой термодинамики, либо из-за этой самой термодинамики будет нагреваться лед под площадкой, и для нас плохо любое. Пришлось дорабатывать конструкцию, укреплять фундамент, изготавливать новые плиты из NTE1130 и кое-чего там менять в решетках. В результате настройки полетели к чертям. Наши компы не справляются. Лутич предложил расширить мегакомп, но там какая-то фигня с этими расширениями. То системы слишком разные, то безопасности не хватает и соответственно Лакис очень недоволен, то операторы вынуждены в двадцать пять часов освоить с нуля совершенно незнакомый код. Лутич, конечно, подрядил кибергениев, и они обещают, что через пару недель закончат тестирование. Тогда можно будет сделать пару пробных взлетов-посадок. Это если все хорошо. А Лапочка уверен, что все плохо.
– Лапочка? – очень спокойно уточнил Николай.
– Ну да, – повернулся к нему собеседник и ухмыльнулся, подмигнул ему: – Лапочка. Смолянин. И ты не представляешь, как мне иногда хочется этого засранца придушить. Если бы не он, мы бы уже сорок суток назад закончили тестирование и приступили к пробным вылетам.
С другой стороны прилетело:
– Тебе куда больше другого с ним хочется делать…
