Смолянин же, пусть и не был дураком – совсем наоборот, все-таки уперся. Пошел на принцип, чтоб его. В общем-то, скажи ему кто, что он самонадеянный тип, Смолянин бы долго и громко смеялся идиоту в лицо, даром что в принципе мало был способен на проявление простых человеческих эмоций; скорей наоборот. С другой стороны, и смех его был бы куда больше похож на многократно усиленный лай простуженного койота, который к тому же не дурак покурить махорочки-горлодерки, так что это в общем было бы достойным наказанием тому высокомерному идиоту, посмевшему предположить невероятное, – слушать смех Смолянина. Но факт оставался фактом: Смолянин внезапно повел себя именно что самонадеянно. Он же, умница, сын адмирала и внук мичмана, с младых ногтей знал всю эту кухню: подчиняться, лавировать, манипулировать, исполнять, подставлять, аккуратно саботировать, громогласно обличать, снова подчиняться, снова лавировать. Ан нет. Уперся. Решил бросить вызов судьбе. По непонятным причинам рассчитывая при этом на поддержку соратников. Только увы – харизмы не хватило увлечь людей за собой. Так что и осталось ему, что тосковать о несвершившемся и тренировать сослагательное наклонение.
Хотя нет. Это было бы неправдой. Смолянин, внезапно обзавевшийся уймой свободного времени, решил писать мемуары. В них он, как ему представлялось, произвел бы глубокий – да что там, глубочайший анализ своего жизненного пути, там же карьерного роста, там же и той идиотской кампании и причин своих неудач. И в своих мемуарах он упрямо настаивал, что ни в коем случае не бросал вызов судьбе, а отстаивал правое дело. Странное дело: внук мичмана, сын адмирала, сам адмирал, глава генштаба, человек, наверняка проживший невероятную жизнь, стоявший у истоков освоения Луны, переживший немыслимые приключения – а мемуары оказываются унылей некуда. На полтора события приходилось по двадцать тысяч слов, а помимо них еще и карты с диаграммами-таблицами, и если у кого и возникает интерес к этому чтиву, так это у психоаналитиков, изучающих маниакально-компульсивные расстройства. Ничего клинического, но уныло до невероятности. И постоянные рассуждения о том, почему и это решение, к принятию, но и к исполнению которого Смолянин практически не имел отношения, совершенно немыслимо. Книга, которая в соответствии с условиями жанра предполагает если не исповедь, то хотя бы попытку переосмыслить жизнь и как-то переоценить события, оказалась на поверку набитой многословными, желчными, неостроумными, пусть и детальными и не в последнюю очередь справедливыми нападками на всех и вся. Мемуары превратились в сплошные попытки если не доказать всем, что Смолянин – самый главный радетель за правое дело, то по крайней мере как следует оплевать многих и многих людей, держащих в руках бразды власти. Счастье, что он знакомил с чтивом знакомых; счастье, что среди них нашлись люди, способные донести до упрямца, что не стоит издавать мемуары в таком виде. Счастье, что после кулуарных боев сменился клан, управлявший Министерством обороны, а на самой верхушке демократии произошли куда более очевидные, пусть и малозначительные, но перемены. И счастье, что во главе Минобороны стал старый приятель душки Эберхарда Смолянина, который и предложил ему поставить крест на карьере именного пенсионера и мемуариста, а занять должность советника. И – о милосердие небес – этому предложению была придана форма, не унижающая Смолянина. И чистовик мемуаров был отложен подальше – вылежаться, а Смолянин решил заняться чем-то куда более полезным: составлением огромных аналитических записок, которые по умолчанию должны быть полностью лишенными личных нападок. Так что Эберхард Смолянин распрощался с идеей опубликовать мемуары и вернулся в здание, которое любил больше всех других зданий, вместе взятых – Генштаб. Если, конечно, понятие «любил» применимо к лапочке и агедонисту Эберхарду Смолянину.
