Арчи, надувшись, смотрел в сторону. Он небрежно дернул плечами, вроде как говоря: да мне пофигу, и покатил за ней. Она, эта комната, действительно была совсем в другом месте. Если, допустим, вспомнить, что та, старая – номер для гостей, то тот корпус, как там мама называла его: гостиничный, что ли, – он оставался все дальше за спиной. Лаборатории профессора Ларри и профессора Бедри были где-то слева и тоже все отдалялись. И в этом здании Арчи не был никогда.
У двери его встретил доктор Османов, флегматичный, насмешливо щурившийся пожилой человек. Он спросил у Арчи, как дела, сказал, что он отлично выглядит, в общем, как всегда. Доктор Густавссон передала Арчи ему и ушла. Наконец. Арчи все еще сердился на нее. И он жутко не хотел входить в те новые помещения, которые ему вроде как отвели теперь.
Но комнаты были куда больше, очень, очень красивые и удобные. Доктор Османов показал ему, что да как, спросил, нравится ли ему, предложил помочь освоиться. Как бы между прочим спросил: как провел день, как понравилось в лабораториях. Арчи не утерпел и шмыгнул носом.
– Давай я буду делать тебе массаж, а ты расскажешь, что тебе больше всего понравилось, – предложил доктор Османов. Голос у него был глубокий, теплый, отеческий такой, располагающий, и у Арчи покатились слезы; ему было жутко неловко, в конце концов, у него своя здоровская комната, даже две, и уголок, в котором стоит совершенно невероятный медиаюнит, а еще спальня, в которой стояла кровать в форме самой настоящей гоночной машины, и при этом Арчи все равно чувствовал себя неблагодарным. Ему было стыдно от этого, но злость упорно не уходила. Да еще и доктору Османову не хотелось признаваться, что ему не понравился этот переезд. Но доктор Османов начал массаж; он все задавал вопросы, и Арчи не утерпел и начал жаловаться.
В кабинете Ромуальдсена двое мужчин в форме смотрели подборку отдельных кусочков из одиссеи Арчи Кремера по центру в его первый официальный день в проекте.
– Сигфрид, – сказал один из них, – при всем моем уважении к тебе… к твоей прозорливости, – с сарказмом добавил он, – это едва ли годный материал для проекта. Мальчишка распустил сопли после простого вопроса.
– Мальчишка был оставлен один в центре, познакомился с двумя дюжинами людей, пережил переезд, а сопли распустил только в конце дня, – возразил Ромуальдсен.
– Неубедительно. Он не отличается четкостью внешнего проявления эмоций, насколько я могу судить. Кто его знает, когда он начал распускать сопли.
– Это тоже скорей достоинство, чем недостаток, Армин, – возразил Ромуальдсен. – Ты сам знаешь, сколько проблем возникает с неуравновешенными типами с ярко выраженными и лабильными реакциями. У этого мальчишки чего не отнять, так это выдержки.
Армин повернулся к своему спутнику. Вопросительно поднял брови, качнул головой. Спутник его сидел на диване, раскинув руки, положив ногу на ногу.
– Проводились комплексные опыты с биопротезами? – спросил тот.
– Разумеется, – негодующе воскликнул Ромуальдсен и поморщился. – Они применяются направо и налево, как будто ты не знаешь. Биокиберпротезирование уже лет пятнадцать как входит в стандартный объем медстрахования.
– Я не это имею в виду, и ты отлично это знаешь.
– Юрген, я отлично понимаю, о чем ты говоришь. Опыты с животными показали успешность технологий. Проблема в том, что если имплантировать резус-макаке конечность, внутренний орган и прочее, да даже искусственный глаз, можно достаточно объективно оценить успешность технологии. Мы видим это, видим, насколько эффективно макака пользуется протезом и прочая радость. В принципе, технологии по сохранению мозга живым вне тела тоже успешны. Нужны демонстрации материала?
Юрген пожал плечами, искривил губы, немного подумал и отрицательно покачал головой.
Ромуальдсен наклонился вперед, встал не без усилий, пошагал по кабинету.
– Дело в том, однако. – Он пожевал губы. – Однако дело в том. Видишь ли, физиологические параметры мозга читаются достаточно успешно. Это как раз и подтверждает, что мозг остается живым. В лаборатории того же Гужита отдельные экземпляры живут в течение месяца и больше. Более того. Лаборатория номер пять смогла создать отличный интерфейс для раскодировки нейронных импульсов и их последующей кодировки. Поэтому относительно успешно удается, скажем, подключить мозг макаки к протезу напрямую. Это тоже действует. В принципе биохимики не менее успешно толкуют показатели всех этих ликворов и прочей ерунды, чтобы определить состояние мозга, не преломленное через физиологию тела. Понимаешь? Но внятное представление о состоянии изолированного мозга макаки составить невозможно, потому что макака чисто эволюционно не в состоянии разумно отчитаться о своем состоянии. Для разумных отчетов нужны разумные существа. Эрго…
Он развел руками.
Юрген посмотрел на Армина.
