Лутич растерялся. Как всегда в присутствии этого вот малахольного. Его бы отмыть, постричь-побрить, нацепить пристойную одежду; желательно также проделать все это как можно дальше от Заразы Смолянина, который изнывал от желания наложить свои лапищи на этот нераспустившийся бутон, а то сделает из него еще одного колибри. А с другой стороны, Де Велде такой особенный, и эти теплые бледно-голубые глаза, которые смотрели доверчиво, и этот нос, кожа на котором часто шелушилась, и это было тоже так умилительно, и губы, которые, как Лутич подозревал, совершенно не были способны дуться; и каждый взгляд, который как кипятком окатывал. Лучшее средство заткнуть Лутича – подослать к нему Де Велде: тот пару раз моргнул, три раза застенчиво улыбнулся, и Лутич готов снять Фобос с неба и подарить ему. Счастье, что такая дурь незаметна никому, кроме особо близких людей. А их было целых четыре человека, а посвященным так и вообще только Захария. А тот будет молчать.
– В каком смысле? – осторожно уточнил Лутич. То есть его твердая намеренность отстричь у колючки ветки не вызвала у землеройки истерику?
– Euphorbia растет хорошо, очень любит разрастаться, и в вашем желании некоторым образом скорректировать, как она будет разрастаться, очевидно ваше ингерентное желание к порядку. Я не могу сказать, что полностью согласен с вашим желанием всему придать определенную форму и структуру, мне кажется, что euphorbia некоторым образом хороша, когда растет сама по себе и только изредка корректируется… вы знаете, в этих длинных линиях есть своеобразная аскетичная эстетика, которая так гармонирует с эстетикой нашего общества и нашей жизни, но при этом вот эта замечательная, привлекательная и скромная роскошь прелестных цветков эуфорбии – она как нельзя лучше соответствует и нашей эстетике, когда мы находим прекрасное в самых ничтожных…
– Что за фигня с соком? – перебил его Лутич, у которого заломило в висках уже на втором обороте.
– С соком? – нахмурился Де Велде. – А, с соком. Он ядовит, – просто сообщил он.
Лутич, разумеется, знал. Изучил, так сказать, проверил в надежных источниках. Но зачем сообщать о своей освеодмленности Де Велде, тем более это категорически противоречило его целям.
– Ядовит? – зашипел он и навис над Де Велде. – Ядовит?!
Он угрожающе засопел.
Де Велде сжался в еще более компактный комок и встревоженно посмотрел на Лутича. На молочай. На Лутича. Сбежать этому кроту в голову не приходило.
– Э-э-э… в некотором роде это свойство многих природных веществ, если рассматривать любое растение диалектически, то можно отметить, что его полезные свойства проистекают из вредных, а вредные – это всего лишь взятые в неразумном количестве полезные. Скажем, сок диффенбахии ядовит, но если…
– Диффенбахии? – любезно уточнил Лутич. – Той, которая стоит у меня в кабинете?
Де Велде задумался. Не о диффенбахии. В кои-то веки – о том, что за глупость сморозил. Кажется, безрассудную глупость, которая может очень дорого ему обойтись. Он склонил голову к плечам, задумчиво посмотрел на смородину и отложил секатор. Снял перчатки, зачем-то снова натянул одну на правую руку. Снова снял, начал выковыривать грязь из-под ногтей.
– Да, той, которая стоит у вас в кабинете.
– У меня появляются некоторые мысли. Самые разные, я бы даже сказал, мысли. И не самые приятные. Сначала ядовитая диффенбахия. Теперь ядовитый молочай. Следующим будет что – олеандр?
Де Велде с уважением посмотрел на него.
– Он очень красив, – мечтательно произнес он. – Хотите посмотреть?
– Вы действительно хотите меня отравить.
Де Велде повесил голову.
– Я понимаю, что это некоторым образом выглядит… некоторым образом двусмысленно…
«Некоторым образом», – не удержался Лутич. Он ждал: начнет ли Де Велде что-нибудь ковырять, и что это будет.
– Но растения, которые мы допускаем в места общественного пользования, являются многократно опробованными в самых различных условиях, и они очень гармонично вписываются в интерьер. Впрочем, вы же знаете все это сами, – оживился Де Велде и ухватил его за рукав. – Олеандр – восхитительное растение, пойдемте же, пойдемте, я с огромных удовольствием поделюсь с вами нашей радостью.
И он потащил Лутича за собой. Огромного коменданта тащил за собой хлипкий Де Велде. К сожалению, здравомыслящее и приземленное человечество ничего и никогда не могло противопоставить энтузиастам.
И Лутич, хотевший малого: сначала наехать и деморализовать, а затем в качестве компенсации потребовать, чтобы Де Велде сопроводил его, скажем, на ужин в ресторанчике, – вляпался в экскурсию по всему восьмому пузырю. Ему показали: смородину самых разных сортов, заставили повздыхать от умиления в сельскохозяйственном отсеке – там у пасленовых снимали третий урожай за двести сорок дней, а земля по-прежнему хороша, похвастались совершенно бесполезными, но очень красивыми цветами, подтащили к олеандру и наконец почти оставили в покое: Де Велде замер, любуясь кустом. Лутич чувствовал себя круглым идиотом, стоя рядом с ним. А горшок с молочаем все это время был у него под мышкой.
