Джип – это такая штука метра четыре в ширину и добрых шесть в длину. Арчи ухмыльнулся, увидев на «решетке радиатора» сделанный на Марсе, очевидно, огромный логотип очень известной автомобильной компании, выпускавшей элитные легковые автомобили и гоночные болиды. На болид эта жаба была похожа не больше, чем на обычный земной джип; если Арчи помнил правильно, а Арчи наверняка помнил правильно, то и начинка у нее была приспособленная для эксплуатации на Марсе – при температурах от минус шестидесяти и ниже, при ураганных ветрах, в условиях повышенной радиации. А также: почти полное отсутствие дорог, необходимость преодолевать склоны в тридцать-сорок градусов, повышенная проходимость по неукатанной марсианской почве и по льду и огромная грузоподъемность – в общем, едва ли эта жаба развивала скорость больше шестидесяти километров в час. Больше было просто не за чем. Что за умник нашлепнул джипу на морду эту гоночную бляху, история ехидно помалкивала, но не этот ли умник влезал в совсем небольшую дверь и ругался на клятых инженеров, которые думают, что на Марсе только гномы живут, причем такими словами ругался, что даже Лакис рявкнул: «Ульман!», и не из платины ли эта эмблема сделана – а почему нет, добывают же. Корпус у джипа был очень мощный, пусть броня и была совсем легкая, но на Марсе с силой тяжести в полтора с лишком раза меньшей земной это ли не все равно. В любом случае, с относительной свободой движений в салоне разместились все шесть человек, и даже Ян Ульман устроился со всевозможными удобствами и с самодовольным видом вытянул ноги.
Воздух прогрелся до приемлемой температуры в плюс десять градусов в считанные секунды, и как по команде все щелкнули застежками на шлемах скафандров. Татьяна Рудницкая – единственная женщина в этой вахте – враз высказала все, что думает об ароматах мужского тела. Вильямс хмыкнул. Ставролакис мечтательно смотрел в окно. Арчи механически думал: пусть четыре часа, пусть с замечательной, умной терморегуляцией скафандра – но они потеют, возможно, очень потеют: в некоторых местах пришлось делать мелкие ремонтные работы, кое-где отгребать песок, и каким бы он легким ни был, его намело много, – соответственно и запахи должны быть самыми разными, но в любом случае сильными. И он их вроде как ощущает – но не более того. На субъективную оценку он все-таки не очень способен. Интересно: это сенсоры запаха нужно благодарить, неразвитые или особым образом развитые нейроцентры – или особенности мужского мозга, который, по слухам, иначе оценивает запахи?
– Вон там, видишь? – Ульман протянул руку прямо под носом у Арчи. – Это самый первый жилой контейнер. Наш музей, чтобы ты знал. Там первый скафандр, и первый компьютер. И шины с первых джипов. На них ребята к северному полюсу скатались. И так по мелочам. Первый жилой контейнер, Арчи! – Ульман ткнул его локтем в бок. – В нем даже душа не было. Губки, брат. Влажные губки. Хорошо, Рудницкой в той экспедиции не было.
Татьяна Рудницкая перегнулась через сиденье с твердым намерением ударить Ульмана посильней, но смеялась она вполне искренне.
Ставролакис притормозил у контейнера, на котором с двух сторон, так точно, а скорей всего со всех четырех, были нарисованы яркой салатово-зеленой краской крупные единицы. Контейнер был ожидаемо прямоугольным – он транспортировался в разобранном виде, плашмя, затем первые марсиане его собирали, а сами перебивались в посадочной капсуле. Ее потом избавили от лишних деталей, перетащили в центральный пузырь и обустроили под кафе – совершенно гражданское желание создавать свою собственную хронологию.
– Выйти хочешь? – спросил Вильямс, правильно поняв молчание – и пристальный взгляд – Арчи. Тот посмотрел на Ставролакиса. Ставролакис – пожал плечами, одобрительно улыбнулся.
– А мы пока кофейку попьем, – протянул Олег Каратаев.
