Действительность оказалась куда оптимистичней. И вместе с этим куда трагичней. Мельпомена, стерва такая, решила подбавить своего настроения в жизнь беззаботного колибри Захарии и соединила его странными узами с лейтенантом Николаем Канторовичем. Восхитительным, нечитаемым, насмешливым, неутомимым, изобретательным и совершенно бесчувственным типом. Все из этих качеств возбуждали Захарию Смолянина, как не возбуждала его ругань с дедом, вечеринка в компании таких же оторв, как и он, или новенький курорт с новенькими развлечениями. И все они обращались тяжеленными гирями, которые угнетали жизнерадостность Захарии, чем прочнее он впутывался в этот круизный романчик.
Собственно говоря, печалиться было не о чем: лейтенант Канторович был основателен во всем. Сказал, что придет через сорок три часа – и пришел. Стоял у двери, глядел по сторонам, держал что-то на подносе под колпаком, ждал, когда ему откроют. Когда неотразимый Захария (сорок шесть минут на укладку волос, еще семнадцать на подбор необходимой бижутерии, неудачная попытка нанести шаловливую татуировку на живот и как следствие молниеносный визит в очистительную капсулу, и бесконечные семь минут, убитые на выбор подходящих случаю штанишек) подбежал, чтобы открыть ее, то вместо простенького, банального жеста неожиданно начал пялиться на него на мониторе у двери секунд… много – любовался, зараза, любовался!, прежде чем наконец взять себя в руки, сделать лицо потомней и открыть дверь. Почти черные, смолистые глаза лейтенанта, раздери его чихотка, Канторовича, скользнули по нему, крупный рот дрогнул в улыбке, и лейтенант Канторович произнес своим баритоном: «Добрый вечер», едва ли вкладывая в эти слова что-то кроме банального этикетного усилия, а Захарии захотелось растечься фосфоресцирующей лужицей прямо у его ног, уложить кудри на его форменные ботинки и провести так вечность. Но он неторопливо взмахнул ресницами, по которым на счастье успел пройтись суперстойкой тушью, кокетливо улыбнулся, игриво приподнял бровь и произнес все то же: «Добрый вечер», но вкладывая в эти слова куда больше обертонов.
Это сработало. Лейтенант Канторович втянул воздух и затаил дыхание, глаза его замерцали на секунду – наверняка выпороть захотел, проказник, – и он склонил голову, признавая: квиты. Он вошел, Захария легонько хлопнул по экрану, дверь закрылась, Захария вспорхнул на кровать и возлег на ней, постаравшись принять позу пособлазнительней. Конечно, следовало бы исходить из предпосылки о нетребовательности сексуальных запросов средних офицеров, их общей неприхотливости и неизбалованности и не обременять себя этими выкрутасами, но ради месье Канторовича, который давеча выжал из ловкого и неугомонного Захарии Смолянина все и даже больше, да так, что он чуть о пощаде не взмолил, можно и подбавить пикантности.
– Десерт, – произнес месье Канторович все тем же бархатистым, как бы безэмоциональным голосом, который действовал на малыша Захарию похлеще шпанской мушки; он снял колпак, поставил поднос на кровать совсем недалеко от Захарии и начал раздеваться. – С твоего позволения, – расстегнув две пуговицы рубашки, сказал он.
– Оно есть у тебя по дефолту, – выдохнул Захария.
Николай, мать его, Канторович тихо засмеялся, посмотрел в иллюминатор и продолжил раздеваться.
– Я испытываю непреодолимое желание включить музыку, – промурлыкал Захария, жадно следя за ним. В ответ он получил легкое, неопределенное движение плечами. Николай смотрел на него прищуренными, лукавыми глазами, улыбался – и не спешил расстегивать следующую пуговицу. Захария радостно воскликнул: – Отлично!
