– Во-первых, Генштаб не жалеет денежек, – выпрямившись, радостно засверкал глазами Захария. – То есть, милый, он их совершенно не жалеет. Я до этого крошки поработал на пару конгломератов, и они не жалели денег, но зде-е-есь… – Он приподнялся на коленях и развел руки. – Зде-е-есь… Я могу позволить себе все. Я пошушукался с парой людей, которые оформляли саркофаг для искина. Честно, милый, я знаю все о материалах для саркофагов. Верней, – хитро зажмурился Захария, – я считал, что знаю все. Но нет. Как выясняется, тот чурбан, комендант этого города, он знает куда больше меня, потому что, милый, – он постучал пальцем по груди Николая, словно чтобы придать больше веса своим словам, – потому что даже тот чурбан имеет доступ к самым-пресамым разработкам все тех же космовойск. Это действительно уникальный проект, Николай. В нем применяются уникальные технологии, новейшая логистика, и прочая, прочая. И я хочу быть причастным к этому. Потому что следующим проектом, сопоставимым с этим по уникальности, скорее всего будет город на старушке-Европе. И я говорю не о терранской части света, а о той малышке, которая неторопливо вращается вокруг Юпитера. Сам понимаешь, едва ли это случится на моем веку.
Николай перехватил его руку и поднес ко рту, обхватил губами указательный палец, прикусил его, согласно покивал головой.
– Едва ли, – согласился он.
– Ну вот видишь, – торжествующе воскликнул Захария. – Конечно, денежки, которые готов отвалить за искин исполнительный совет города, тоже сыграли свою роль. Их и до конца жизни может хватить. Ну, с учетом того, что потом следует вернуться все на ту же Землю или как минимум Луну-2, чтобы их добросовестно профукивать. Но даже когда я работал на «Омником», мне постоянно приходилось играть в политику. Думай о бюджете, Заки, думай об облике компании перед потребителем, думай о том, думай о сем, думай о том, как вместить искин на семьсот петафлопс в твой пупок. А здесь…
– Разве не то же? Объемы зданий на Марсе – куда более острая проблема, чем на земле. Здания нужно возвести, сделать стены защищенными от трех тысяч опасностей планеты с условной атмосферой, да еще наполнить объемы воздухом.
– А как эта проблема решается на твоей барке, милый? – широко улыбнулся Захария. И он начал демонстративно оглядываться по сторонам. – Ух ты, да здесь не то что в сквош, в теннис играть можно. Нет?
Николай засмеялся, и Захария воспарил к небесам. Он готов был заурчать от удовольствия, такой лаской излился на него этот негромкий, глубокий, ласковый, одобряющий смех.
– И все-таки. Облик компании, облик проекта, ответственность перед будущими поколениями и перед настоящим человечеством, – напомнил ему Николай.
– Никто не собирается отворачиваться от всего этого. Но эта дурацкая дилемма, эта вечная дилемма, эта какая-то маниакальная одержимость, этот страх перед сиюминутным настроением широких масс… – Захария начал сердиться, увлекаясь. – Он же ограничивает. Он просто ограничивает. Есть «Омником», который плевал на всех, но хочет продавать свою ВР. И он притворяется хорошим, запускает пиар-компанию, и ко мне приходят идиоты из бухгалтерии «Омникома» и говорят: Заки, малыш, все, что угодно, но на скуднейший бюджет и чтобы палеоэкологи были довольны. Какое счастье, что на Марсе не будет палеоэкологов.
– На Марсе еще долго не будет многого, Заки, – усмехнулся Николай, поглаживая его по плечу. – И тутового шелкопряда в том числе.
– Зато на нем будет самый лучший искин по эту сторону Солнечной системы, – вскинул голову Захария.
Николай широко улыбнулся. Его рука все продолжала свои ласковые движения – уже по бедру Захарии.
Крейсер, названный в честь какого-то адмирала, все приближался к Марсу. Как того адмирала звали, Захария Смолянин упрямо отказывался запоминать: он, в конце концов, был внуком того самого Смолянина, что ему какой-то проходной адмирал. Помнится, кстати, дед как-то рассказывал о том адмирале, но пренебрежительно; следовательно, и Захария может относиться к этому человеку так же. Тем более что этот наглый тип помер, ему уже все равно. В любом случае, как бы ни был назван этот корабль – да хоть «Адмирал Смолянин», важным для неугомонного Захарии было одно: на нем служил Николай Канторович, и намеревался служить долго. Может быть, и когда через земной год с небольшим «Адмирал Какой-то там» станет на орбиту у Марса, на нем будет и он, и может даже он снизойдет до еще одного романчика с лапочкой Захарией. Сами мысли об этом могли оказаться приятными. Если бы Захария позволял себе развлекаться ими. Он же – отказывался. Гнал их. Потому что: две недели, ну еще одна неделя стоянки. И все. По большому счету, Захарии Смолянину обычно хватало куда меньшего времени, чтобы устать, разочароваться, заскучать, мало ли что еще. Он рассчитывал, что и на сей раз все будет точно так же. Только ему все равно было горько.
