Это было именно отлично: то ли их в космовойсках учат стрип-пластике, то ли космовойска – это та еще темная лошадка, но Николай Нечитаемое-Создание-Канторович продолжил раздеваться под музыку, которую выбрал Захария, не спеша, но и не затягивая, не заигрывая со стереотипами, но и не игнорируя их, не становясь слишком откровенным, но и не давая забыть: он помнит, что делает, и не забывает, чего ждет от него Захария. Когда Николай Канторович потянулся за бокалом, чтобы налить себе коньяка – умничка Захария никогда не забывал таких вещей, но пользовался этим в полном соответствии с настроением, а нынче он был настроен на ублажение обеих сторон, так вот, когда Николай потянулся за бокалом, чтобы налить себе коньяка, он был наг, возбужден, но не нетерпелив. Захария же Смолянин, избалованный, да что там – развращенный, был не просто возбужден: он взмок. Покрылся испариной. Просто глядя. Он вожделел. Он забывал дышать. Он даже начал ерзать. Николай Канторович смотрел на него сверху вниз да поверх бокала, не различить было, что за эмоции прятались в его глазах; и несомненно было, что он не без усилий держит себя в руках, и не менее очевидно – что для него самоконтроль привычное дело. Он уперся коленом в кровать, Захария от нетерпения вытянул шею, Николай отставил бокал. И словно в замедленной съемке, Захария смотрел, как Николай, глядя прямо ему в глаза, наклоняется к его животу, обхватывает губами сережку, продетую в пупок, и тянет ее; прикусывает кожу над пупком и перемещается выше. Его рука накрыла член Захарии, легонько сжала, Захария выгнулся, тихонько заскулил, вцепился руками в простыню; Николай продолжал – в такт музыке – покусывать – полизывать – целовать – поглаживать – что-то там под виолу – что-то там с яичками – прикусил сосок. Захария откинул голову, раздвинул ноги широко, как только мог, уперся пятками в кровать – и отдался Николаю под струнное арпеджио – оказался перевернутым на живот – осторожный клавишный аккорд – еще поцелуй – перехватило дыхание – Захария тихо взвыл – Николай судорожно выдохнул над его ухом – снова струнные. Захария клял себя на чем свет стоит, что эта тягучая хрень так и будет играть, а Николай на любые его попытки огрызнуться на искин справно затыкал ему рот – губами, языком, резким движением, ругаться и то получалось с трудом; и снова виола, снова адажиетто, снова Захария подавался назад, пытаясь навязать Николаю свой темп и забывал о своем намерении, тихо бранясь на него, плавясь от упоения.
Десерт, который Николай принес с собой, был непритязательным, но сытным. Ошеломительно вкусным, как оказалось, и его было мало. Николай полулежал на кровати, глядел на Захарию, его взгляд скользил по Захарии, ничего особенного не выражая: возможно, любуясь, возможно, самодовольно оценивая, возможно, присматриваясь. У него была белая кожа. Хотя что там – у Захарии тоже: старящий эффект солнечной радиации, огрубление эпидермиса из-за этого дурацкого меланина ему были совсем не по душе, и просто красиво; а делов-то: крем по паре десятков койнов за банку, процедуры по пять раз по столько раз в два месяца – и вуаля, кожа, которой завидовали женщины, и ослепительно белая при том. У Николая она была грубой. Кисти рук и лицо – загорелыми, а кожа на теле, наверное, и должна была быть такой у человека, не особо заботившегося о ее внешнем виде, довольствовавшегося обычными правилами гигиены, не более. Мышцы у него были тоже – непропорциональными, после недолгих размышлений признал Захария; ноги – кряжистыми, тело – длинным, руки – мощными. Непривычный экземпляр в коллекции тонкого эстета Захарии Смолянина. Возбуждающе непривычный; и снова – Захарии казалось, что Николай ничего не имел против того, что и его оценивают, и одновременно же ему казалось, что Николай не воспринимал серьезно эти его взгляды. Ему ничего не стоило стряхнуть их с себя и пойти дальше, совершенно не задетому ими.
