Захария заулыбался, сделал шаг ближе – мягкий, кошачий шаг. Удивительно, как получилось – с его-то тапками.
– Я знаю, – промурлыкал он и застыл рядом с Канторовичем – совсем рядом, но не касаясь. – А вы? Принадлежите ли вы этому клубу?
Тот хмыкнул и засмеялся.
– А вы как думаете? – полюбопытствовал он. Посмотрел на иллюминатор, снова на Захарию.
Захария молчал, смотрел на него – изучал. Оценивал. Приценивался.
– Нет? – спохватившись, печально спросил он.
– Но я один в моей каюте. Которая чуть больше, чем ваша кровать, – ехидно заметил лейтенант Канторович. – Впрочем, одиночество на корабле – это роскошь едва ли не большая, чем иллюминатор.
Захария понимающе покивал головой, осторожно стянул полотенце. Николай Канторович смотрел на него внимательно; улыбка не до конца исчезла с его лица, глаза прищурились. Захария подержал полотенце на вытянутой руке, уронил его на пол, проскользнул мимо Канторовича, почти касаясь его, но так и не коснувшись, глядя на него через плечо – и сколько всего было намешано в его взгляде, едва ли получилось бы распознать за полдня, подкрался к автоповару.
– Вы позволите угостить вас… кофе. – И его настроение изменилось враз. Захария посмотрел на автоповар, поморщился, дернул плечами. – Лучше вино.
Он царственно повел плечом, бросил на Канторовича высокомерный взгляд, соизволил повернуться.
– Лучше коньяк, – снисходительно поправил его Канторович. Он прислонился к двери, скрестил ноги в щиколотках, сунул руки в карманы и следил за Захарией. Развлекался – бесспорно; Захария чего-то такого добивался. Тоже изучал – Захария был не против. Приценивался – этому он был рад.
В этой крохотной каморке все-таки был бар и даже приличный выбор напитков. Захария налил коньяка, подхватил бокал, понес его этому… – этому. Лейтенанту, мелкой, по большому счету, сошке, который испытывал уважение к выше стоящим, только когда считал их достойными своего уважения. Который хрен знает что думает о Захарии, но не против был трахнуть его. Который терпеливо ждал, когда этот чудила поднесет ему бокал. Когда Захария протянул ему руку с бокалом, Канторович взял не бокал – он положил свою руку поверх его руки. И поднес бокал не к своему рту – ко рту Захарии.
Когда бокал замер в двух миллиметрах от его рта, Захария недовольно пробормотал:
– Я предпочитаю вино.
– Успеешь еще, – отозвался Канторович. – Глоток.
Захария сделал глоток, глядя на него, не отрывая взгляд. Задержал коньяк во рту. Этот чертов Канторович смотрел на него, не мигая, словно ящерица какая. Затем вынул бокал из его руки, положил ладонь Захарии на затылок, осторожно помассировал на нем кожу и прикоснулся губами к его губам. Захария от неожиданности проглотил коньяк – часть, по крайней мере точно, и что-то осталось во рту. Канторович, эта сволочь, не закрывая глаз, держа его за затылок, как капризного щенка, неторопливо, по-издевательски размеренно, чувственно, тварь такая, вылизывал его рот. Губы. Язык. Снова губы. Не закрывал глаза, следил за Захарией, ухмылялся, не стремился делать ничего сверх того и, кажется, не ждал, что что-нибудь предпримет и Захария. Затем он отпил коньяка, отставил бокал и принялся раздеваться, все ухмыляясь, глядя на Захарию – и только на его лицо. Сняв рубашку, он учтиво произнес:
– Ты ведь не против.
Захария нервно засмеялся.
– Хорошо, – угрожающе произнес Николай Канторович.
Захарии стало жутко – что-то нехорошее заиграло в глазах этого… Николая Канторовича; и ему было совершенно нестрашно: вся его сущность вопила, что этот Канторович может сколько угодно строить из себя крутого человека, но едва ли переступит какие-то очень жестко определенные границы, им же самим и установленные. Так что Захария стоял, часто дышал, жадно обгладывал взглядом неторопливо раздевавшегося Канторовича, запоминал мышцу за мышцей, шрам за шрамом, движение за движением – и предвкушал.
С другими бы он был куда бодрей, следовало признать. Не ждал бы – давно виснул на шее, раздевался сам и раздевал партнера. Но не с этим типом, который педантично складывал одежду, неторопливо передвигался по каюте – сделал еще глоток коньяка, подошел к Захарии почти вплотную, и все не разрывая визуальный контакт, и все – с полуулыбкой, которую невозможно было растолковать. Наконец он аккуратно поправил цепочки на шее Захарии, убрал волосы с его лица, сгреб их в пригоршню на затылке и оттянул его голову назад.
Захария облегченно выдохнул. Чертов Канторович – лейтенант – Николай – прихватил зубами кожу на его кадыке, вторую руку опустил ему на ягодицы и вжал его в себя. Захария судорожно ухватился за его плечи.
– Ты все еще можешь передумать, – тихо сказал Канторович – чертов Николай.
– При-…дурок… – выдохнул Захария, пытаясь закинуть ногу ему на бедро. Николай – чертов Канторович засмеялся, и вибрации его тела волнами разбежались по телу Захарии, возбуждая еще больше.
– Пусть будет так, – пробормотал он, укладывая Захарию Смолянина, лапочку и известного гедониста, на огромную и застланную бельем из натурального хлопка кровать.
