Разговоров таких велось добрых пять дюжин. С разными вариациями. С примерно одинаковыми аргументами и контраргументами. С намеками Ромуальдсена, что даже у космовойск есть некоторые, эм, границы возможностей. С более окрытыми заявлениями, что и у проекта как такового тоже есть противники, которые охотно ухватятся за любую возможность, и уже начинают шевелиться. Что не стоит забывать, что чем больше возраст проекта, тем больше возможностей утечки самой разной информации, и часть ее, попав в руки этим идиотам-этикам, может здорово испортить атмосферу. Что два подопытных будет значить куда большую возможность неудачи, чем в случае с одним. Поэтому: сокращаем исследуемый материал до предельного минимума, трясемся над ним, как над самым большим сокровищем, исключаем любую возможность неудачи – и через десять лет представляем результаты Генштабу, получаем премию, покупаем себе остров в средиземном море и живем в окружении одалисок до конца дней своих.
– Юристы готовы? – флегматично спросил Ромуальдсен и зевнул.
– Разумеется. – Дамиан Зоннберг съехал на край стула, перехватил планшет поудобней и выпрямился.
– На ком остановились?
Дамиан Зоннберг представил двенадцать кандидатур – детей в возрасте от восьми до десяти, с примерно одинаково высоким когнитивно-интеллектуальным коэффициентом, с совершенно разными историями болезни, с непохожими родителями.
– И кого рекомендуют психологи?
Психологи еще обрабатывали данные. Делали бесконечные тесты, с родителями – тоже. Ошибиться тут – а потом Ромуальдсену объяснять, почему ошиблись, мало кому хотелось. Дамиан Зоннберг постарался, чтобы они отчетливо понимали, как нежелательны ошибки. Все это он говорил Ромуальдсену, а тот лениво листал фотографии.
– Этот? – спросил он, вызывая историю болезни.
Дамиан Зоннберг замялся.
– Если мне будет позволено высказать собственное мнение, основанное не столько на досье, которое составили когниологи, нейротерапевты и логистики, то этот мальчик может оказаться не самым лучшим экземпляром.
– Сколько слов, – покосился на него Ромуальдсен, – чтобы сказать простое «не подходит». Почему? Ты говорил с ним?
– Нет. Но я говорил с его родителями.
Ромуальдсен повернул к Зоннбергу голову.
– Во-о-от как? – протянул он и даже развернулся. – И почему ты выбраковал этого мальчишку, даже не поговорив с ним?
– Потому что его родители из традиционщиков. Эти, знаете ли, семейные ценности, бла-бла. Он, а с ним и его братья и сестры в количестве четырех, имели удовольствие обучаться дома до самой школы. Не будь школьное образование обязательным, домашнее обучение продлилось бы и дальше. Этих родителей будет слишком много в проекте. Хотя кандидат был бы неплох.
Ромуальдсен снова развернулся к экрану.
– В таких вещах ты разбираешься очень неплохо. И кого бы порекомендовал ты? – спросил он, складывая пальцы домиком.
Он не удивился отчего-то, когда Зоннберг вывел на экран досье на Арчи Кремера. При прочих равных обстоятельствах этот кандидат был бы едва ли не лучшим. И психика-то у него устойчивая, и приспособляемость подозрительно высокая, и что-то еще неуловимое, что незаметно импонировало Ромуальдсену.
– Почему он?
– Потому что его мать запросто может забыть о нем. Та еще курица.
Дамиан Зоннберг говорил это тем же тоном, каким бы сообщал о погоде. Голос его оставался совершенно ровным, ритм – не изменился; в словах Зоннберга не содержалось ничего, что хотя бы отдаленно напоминало суждения. Мать Арчи Кремера была курицей. Квохтала вокруг мальчишки, когда в поле ее зрения был хотя бы кто-нибудь, с поразительной легкостью забывала о нем, когда они оказывались наедине, практически непрерывно общалась с другими детьми и с неким Лапочкой, который ни к кому из них не имел отношения, но запросто мог стать отцом еще парочке.
– А отец?
Зоннберг пожал плечами.
– По последним сведениям, сообщенным все той же Анналиндой Кровняк, где-то на западе. Мы установили его точное местонахождение. Рихард Кремер женился. Судьба его детей, прижитых с этой курицей, его, как мне кажется, не интересует совершенно. Стоит ли нам обращаться к нему, чтобы улаживать все – ВСЕ – формальности?
– Прямо сейчас, не определив, насколько он подходит для проекта? – отмахнулся Ромуальдсен. – Что говорят юристы? Насколько велика возможность того, что этот кочет возомнит себя птицей феникс, восстанет из пепла небытия и попытается стричь купоны с..? – Ромуальдсен подбородком указал на экран, на котором снова появилась фотография Арчи.
– Даже если он появится в поле зрения Арчи Кремера в ближайшие полгода, сумма судебных издержек, алиментов и процентов по ним такова, что он может оказаться в середине процесса о банкротстве. Притязания на доходы детей могут быть им озвучены только после того, как он погасит все вышеперечисленные выплаты.
– А насколько значима фигура отца для Арчи Кремера?
– Она пока вакантна, насколько могут судить психологи. По крайней мере, кандидат очень сильно привязался к доктору Османову. Доктор Густавссон считает, что спектр его эмоций примерно соответствует парадигме отношений «родитель – ребенок».
