Арчи все-таки решился выбраться из комнат. Даже когда Арт подтвердил ему, что ни за дверью, ни в ближайших помещениях нет никого, а вон в той дальней комнате есть живые существа – тепловая картина соответствует живой органике, – но они находятся на одном месте и модальность их движений соответствует скорей пассивному созерцанию и не позволяет сделать вывод о решении внезапно покинуть комнату, – и все равно Арчи колебался. Даже не потому, что не доверял Арту. Это было бы последним делом: знал же Арчи, что основополагающим принципом искусственного интеллекта была как раз полная неспособность ко лжи, а иначе как? Только знать, что Арт не лжет, сообщает максимально соответствующие действительности сведения, и даже прогнозы, которые он озвучивает, тоже неложны, – это не то же самое, что доверять. И Арчи стоял у двери и колебался: Арт сообщил, что там, за дверью, максимально благоприятные условия для осуществления того мероприятия, которое хотел совершить Арчи. Но отчего-то Арчи злился, потому что это значило бы еще раз подтвердить свою полную зависимость от Арта. А это задевало. Унижало.
Арчи шел по коридору и попутно пытался определить – сам, без этой дурацкой опоры, без этого всеведущего идиота, без этого вездесущего Арта, как быстро он идет. Так ли быстро, чтобы походить на человека. Так ли быстро, чтобы не спешить в парк: ведь и в этом тоже была цель прогулки – не спешить. Отдыхать. Отрешаться. Он поводил глазами вправо-влево, находясь в идиотском состоянии: словно он в одной из тех игрушек, в которые очень любил играть, симуляций боя, допустим, и сейчас из любой двери может выйти-выпрыгнуть-выстрелить враг. Или просто какой-нибудь праздный идиот, который непременно захочет поболтать с Арчи, поинтересоваться, как его самочувствие, как ощущения, покачать головой, непременно сказать, как здорово и какой Арчи везунчик. А Арчи не мог не думать, что везунчик как раз не он, и злиться, снова злиться. Хорошо, что такие простые диалоги мог вести и Арт: «спасибо, хорошо» на вопрос «Как ты себя чувствуешь?», «да, постепенно» на вопрос «И как тебе в новом теле, привыкаешь к нему?», «немного прогуляться» на совершенно тупой вопрос «А куда ты направляешься?». Диалоги оставались совершенно примитивными, это с тем Зоннбергом или с Пифием, в крайнем случае с Роландом или доктором Степановым нужно держать ухо востро, они любили ловить на слове или говорить так, что можно было почувствовать себя полным идиотом. А такие вот разговорчики, которые не нужны были ни для чего, кроме бессмысленного любопытства, сходил и Арт. Структура их была слишком однотипной; Арт достаточно хорошо подражал привычной интонации Арчи, но не имитировал ее полностью, и в принципе обе стороны расходились, удовлетворенные разговором. Он упрямо отказывался от предложений Арта показывать ему, не собирается ли кто-то возникнуть на его пути; он просто шел – и надеялся, что идет не слишком быстро.
Только у эскалатора он задумался: а не прихватить ли с собой какой-нибудь сандвич и банку пепси? Помедлил, немного, огляделся, отмахиваясь от Арта, который осторожно поинтересовался, не указать ли ему, где тут ближайший вендор: он сам помнил, черт побери, – и прислушался. И замер. Арт, сволочь, подстроил звуковую панораму, и Арчи вслушивался: там хлопнула дверь – сорок четыре метра, тридцать семь градусов налево. Там разговор: мужской и женский, помехи от шуршания, и снова запрос Арта: помехи убирать, разговор обрабатывать? Оттуда доносится смех, но это этажом выше, женщины решили выпить кофе. Дальше еще звуки, и еще, и еще… и Арчи припоминал структуру здания, пытался соотнести звуки с комнатами и удивлялся: а ведь он был действительно совсем глухим. Он постоял еще немного и пошел к вендору. За чем-нибудь поощрительным: например, шоколадкой. И банкой чего-нибудь шипучего. У него, у этого здорового шкафа с мягко светившимся дисплеем Арчи поднял было руку, но начал медлить – снова эта дурацкая нерешительность, и каждый раз она подкрадывалась незаметно, набрасывалась неудержимо. Арчи – мог делать это, имел право?
