Самойлов вспомнил последний разговор с Грековым, Комаровым, Козловым, Беленьким, который состоялся сразу же после нападения Германии у него в конторке. Он так и остался незавершенным в той его части, которая касалась возможной реакции народа на войну: будет он сражаться за советскую власть или не будет. Точнее незаконченной эта тема осталась применительно к самим участникам беседы, кроме комдива Комарова, который дал ясно понять, что воевать за Сталина и большевиков он не намерен и прямым текстом сказал, что поступит так же, как поступил во время подавления тамбовского восстания, когда, ища смерть, стремился идти впереди наступающих цепей. Остальные же собеседники никак не высказались на сей счет. Промолчал и Самойлов. Ничего он не сказал о себе тогда по этому поводу по понятной причине: если бы он заявил, что готов бороться с врагом, это выглядело бы, как патриотическое постукивание в грудь, особенно на фоне сомнений других участников в целесообразности защиты сталинской диктатуры от гитлеровского тирана. Но если бы на него, Самойлова, тогда нажали и попросили бы определиться со своей позиции по данному вопросу, он сказал бы следующее: «Отказ от службы Родине в пользу рейха – это все равно, что менять шило на мыло. И еще неизвестно, что из них хуже – большевизм или нацизм. По крайней мере, мне очень не хочется жить под пятой еще одной диктатуры, чужаков, да еще не самых привлекательных».
На Самойлова очень тягостное впечатление произвел гитлеровский режим, когда он в последний раз приезжал в Германию. Особенно гнетущее чувство вызвало преследование евреев. Но что больше всего поразило его, так это невероятная внешняя схожесть двух политических режимов – фашистской и коммунистической. И у них, у нас, как две капли воды, одинаковые ритуалы – съезды партий, марши их сторонников, митинги и демонстрации трудящихся, рапорты вождям, клятвы на верность им, патриотические песни и пропагандистские передачи по радио, соответствующие статьи в печати, лживые заявления руководителей и прочая и прочая – всё одно к одному. Обе страны даже свои политические режимы строят почти с одинаковым названием: и Германия, и СССР создают социализм. Только у немцев национал-социализм, а у нас коммунистический социализм. На деле эта разница проявляется в том, что у них гестапо уничтожает чуждые расы, главным образом евреев и цыган, а у нас органы госбезопасности истребляют чуждые классы – крестьян, предпринимателей, помещиков, офицеров царской армии, ученых и другой шибко образованный люд. Отличие между нацизмом и советской властью еще и в том, что у немцев сохраняется частная собственность и рыночная экономика, хотя в урезанном виде, а у нас и то, и другое запрещены. Одним словом, хрен редьки не слаще. Поэтому Самойлову очень не хотелось бы, чтобы в войне против СССР победила диктатура Гитлера. «Мы нахлебались под завязку сталинским самодержавием, – размышлял Самойлов. – Не хватало нам еще одного кровавого самодура».
И вот, сидя на крылечке, он мучительно раздумывал о том, что он, кадровый офицер, умудренный военным опытом и знаниями человек, может сделать в нынешней ситуации для противодействия германцам. Осмысливая быстрое наступление немцев, разброд и шатания в Курляндской группировке Красной армии, оставшейся без связи с внешним миром, а, значит, без руля и верил, Иван Петрович отлично понимал, что все дивизии и артиллерийский части, дислоцированные здесь, на севере Латвии, обречены. И он никак не хотел примириться с будущей бездарной гибелью достаточно крупного, хорошо вооруженного, полностью радиофицированного воинского соединения. Не осуждал он и тех комдивов, которые наотрез отказались возглавить его, здраво рассуждая: за самозванство, за инициативу, за нарушение субординации можно получить пулю. «Вот до чего дожили – люди боятся маузеров гебистов больше, чем собственной гибели от внешнего врага, – печально размышлял Самойлов, продолжая сидеть на крылечке. Стало уже темнеть, в окнах окрестных домишек давно погас свет, все спали. А он все еще ничего не мог придумать, что можно сделать в такой, казалось бы, безвыходной ситуации для спасения десятков тысяч штыков и огромной численности тяжелого вооружения. И надо было не только вызволить их, но и организовать эту большую силу для отпора врагу. Именно так! Что же можно сделать для этого? И вдруг его как молния поразила мысль: а что, если взять самому управление всей курляндской группировкой? В конце концов, человек он не военный, армейским уставам не подвластен, самозванство – факт проявления всего лишь его гражданской позиции в безвыходной ситуации. Но даже если его все же строго накажут за самоуправство, черт с ними, он много прожил и ради нанесения урона гнусным врагу – нацизму – можно погибнуть и от своей пули в затылок. Эх, будь что будет! И Самойлов принял решение. Встав, он пошел будить своего адъютанта Пашу Петухова и замполита Илью Богораза.
