Способствовало сближению молодых и другой весомый фактор – благосклонность отца к старшему лейтенанту, вызванная тем, что Колосов умел играть на аккордеоне. Сам Трускнис-старший хорошо музицировал на скрипке, пытался овладеть аккордеоном, но без знания нот тут у него плохо получалось. И когда однажды старлей увидел в углу на стуле свой любимый инструмент, попросил попробовать и заиграл, отец Анны пришел в восторг. Как рассказал Иван, его мать с детства учила его игре на пианино. Но однажды он с отцом оказался на толкучке в Рязани и там впервые увидел аккордеон. Услышав его звучание, он обмер и уговорил тятю купить тогда редкий музыкальный инструмент. И научился играть на нем. Артуру Трукснису так пришелся по душе русский командир, что раз, немного выпив, он вызвался проводить его после очередного чаепития и, прощаясь, хлопнул его по плечу и сказал:
– Ей-богу, Иван, я бы с большой охотой взял тебя в зятья, если бы ты не был оккупантом.
Как говорят в таких случаях, у Колосова чуть было не отвалилась челюсть.
– Это почему же я оккупант? – нахмурился старший лейтенант.
– Извини, сынок, – ответил Трукснис-старший. – Вы, служивые, конечно, ни при чем. Я ведь тоже служил в русской армии и воевал в большой войне против Германии и Австро – Венгрии. И знаю, что дело военного – выполнять приказы. Поэтому, по правде говоря, оккупантами мы считаем конкретно не вас, офицеров и солдат, а советскую власть.
Артур Трукснис хорошо говорил по-русски, но с большим акцентом.
– А почему вы считаете советскую власть оккупантом? – удивленно спросил Иван.
– Ну как вам сказать, – замялся отец Анны, – вы пришли, не спрашивая у нас разрешения, насильно заняли Латвию…
– Почему насильно? – прервал его Колосов. – Нам рассказывали, что жители вашей республики проголосовали за приход Красной армии. Я сам видел в кино, как латыши встречали с цветами наши части.
– Мне нечего возразить, Иван, на ваши слова, – ответил на это хозяин хутора. – Хочу только заметить, что в России, как пишут ваши газеты, люди тоже ходят с цветами по большим советским праздникам на Красную площадь, хотя жизнь в вашей стране совсем не сахар, об этом вы сами нам рассказывали. Почему же тогда они приходят с цветами и голосуют единогласно за всё и вся? Сведущие люди у нас объясняют такое единодушие у вас так: попробуй не приди с цветами и не проголосуй, как надо. Вот так было у нас и в Латвии, когда Красная армия оказалась на нашей территории. Сила солому ломит.
Колосов тогда промолчал, сознавая, что ему крыть нечем. Вспомнил он и беседы с своим отцом, когда он, будучи курсантом пехотного училища, в редкие каникулы появлялся в родном доме. Батя прямым текстом разъяснил ему, что сначала так называемое освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии из-под гнета панской Польши, а затем добровольное присоединение прибалтийских стран к Советскому Союзу – это банальная агрессия со стороны СССР, которая повторилась, когда у Финляндии был оттяпан Выборг с большой территорией Карельского перешейка. Но тогда те события прошли стороной, никак не коснулись его жизни, и вдруг теперь они проложили невидимую грань между ним и теми, кто стал жертвами «освободительных» походов, а конкретно в данном случае между ним и семейством Трукснисов. И в том, другом лагере оказалась та, к которой он испытывал сильные симпатии. Вскоре после этого разговора с отцом Анны закончилась сенокосная пара, и взвод вернулся в казармы. И все же Иван приезжал несколько раз на хутор, они вместе гуляли с Анной по вечерам в саду, который наливался яблоками, грушами и сливой. Но он видел, что исчез блеск в ее глазах, когда она смотрела на него, пропала страсть, с какой она раньше обычно обсуждала с ним любую материю, возникла вялость в некогда горячей ручке, когда он пожимал ее, прощаясь. Видимо, та отцовская откровенность стала достоянием всего хуторского семейства. И Колосов понял что ему больше здесь делать нечего. И скрепя сердце, старший лейтенант отказался от дальнейших поездок на хутор. Нет смысла говорить, скольких бессонных ночей стоило ему такое решение. В конце концов он дал себе слово забыть ее. Забыть, конечно, не забыл, но от сосущей тоски все-таки избавился.
