Она молчала. Не пела, старалась не звенеть бусами и колокольцами в косах. Слушала. Слушала как никогда.
Могучий зов, неумолимый призыв исходил от приближающейся громады. И Оленге знала, что сердце её там уже давно, раньше рождения даже. Ожидала и понимала, что узнает каждую тропку и ветвь, каждый изгиб ствола и топкую низинку. Она летела домой.
Вступив, сначала осмотрелась. Освободила и отпустила лошадку.
– Погуляй! Не жди меня. Иди назад.
Пошла осторожно по лесной границе, а потом, решившись, на вдохе сделала шаг в глубину чащи, открыв ей сердце.
И лес в ту же минуту распахнул перед нею свои сокровища: месиво ломаных веток, а в них – движение жизни; следы на лесной тропе, впечатанные во время дождя и высушенные до твёрдости камня солнцем; колыхание в траве – кто-то был здесь секунду назад, но она знала, он смотрит на неё, невидимый, маленький и осторожный.
К ней вернулись её задор и весёлое настроение, и снова захотелось петь. Тут же где-то в сердце родился мотив, Оленге насвистела его, подражая неизвестной птице, и повернула на звук журчавшей воды. Её ноги в кожаных сапожках, расшитых бисером, ступали мягко, как по ковру, утопая в траве. Выбирала дорогу, где легче пройти, и шла так бережно, как могла. Касалась стволов, проводя ладонями по шершавой коре, заломам и смоляным застывшим каплям. Приветствовала всех и всё на своём пути, очаровываясь с каждым открытием больше и больше.
И вышла к реке.
Та журчала по камням, исходила прохладой и запахом прелой травы и влажности. Солнце играло в потоках и перекатах слепяще и звонко. Валуны, полусухие, выступающие из воды, во мхах и лишайниках, иногда с цветами на макушках, огромные или совсем маленькие, казалось, тут же поздоровались, высветив свою суть, и выстроились перед нею гостеприимной дорогою-тропой.
Оленге стало совсем весело. Осторожно ступила на ближайший камушек, шаткий и неустойчивый, потом на другой. И, напевая только родившуюся песенку, на каждый камень по слову, запрыгала дальше, подгибаясь и склоняясь, как в танце, иногда изображая, что оступилась, размахивая руками:
– Э-э-эй!..
Где-то на середине реки устроилась на самом большом валуне, горячем от солнечных лучей, легла, раскинув руки, даже задремала. Потом снова села, оглянулась вокруг и засмеялась.
– Я дома. Вот же как! Пришла…
Склонилась и опустила кисти в поток, пропуская через пальцы холодные хрустальной чистоты струи. Подняла руку, рассматривая влагу сквозь солнечный свет, а потом смочила ею лицо и обратилась к реке:
– Как же зовут тебя, красавица?
Села поудобнее и стала слушать, обхватив колени, погружаясь в себя всё больше и больше. Закрыла глаза…
Если бы Оленге видела, уйдя в себя там, на валуне, как закатилось Солнце и взошла Луна, как лесные звери выходили к воде напиться, поводя на неё глазами, и как птицы ночи, дав знак, что пришёл их час, нет-нет, да проносились над Рекою… По тропкам и травам разлился туман, белый и густой. Туман клубился силуэтами, причудливыми, колдовскими, погружал в тишину, а потом выпал росою на косы её и ресницы. Тогда Оленге, улыбнувшись во сне, глубоком, как колодец, разомкнула в замок сплетённые пальцы, легла, свернувшись, и мхи большого камня были ей мягким ковром.
И ещё увидела бы она, как чьи-то заботливые руки подобрали её косы, свесившиеся в воду и, отжав, аккуратно положили ей под рукава. Сняли мокрые сапожки и поставили рядом. Тихо-тихо, чтобы не разбудить.
Что ей снилось, знает и помнит лишь она и те, с кем поделилась потом увиденным.
Проснувшись поздним утром, открыв глаза, села. Оглянулась вокруг, будто видела в первый раз, потом сошла в воду и умыла лицо.
– Сестра моя, о, сестра, красавица и Госпожа. Значит и я могу так? О… – она удивлённо смотрела, как бежит река, огибая валуны.
– Безмерна твоя милость, безгранична мудрость. Я буду петь Тебе, насколько хватит моих лет, и беречь твои границы! Постигну твои пределы и буду в вечных учениках!
Оленге припала губами и напилась воды, в которой читалась горечь трав и сладость цветов, вся память этих мест и будущая череда времён. Утёрлась рукавом.
А потом выпрямилась, раскинула руки…
И вылетела из воды, поднимая брызги, большой белой совою. Малый круг, пробный и неуверенный, летела, почти касаясь крылом речной глади; большой – к вершинам огромных сосен и выше – к небу. Вниз почти отвесно, у самой воды возвращая себе человеческий облик. Засмеялась, закинув голову, заливисто и громко:
– Да, нет границ, сестра, ты права, нет границ!
Голос её стал другим, глубже, сильнее. И глаза. И даже имя, звучавшее из Сердца, стало менять свой контур, преображая вместе с собою и Судьбу.
А потом Оленге увидела человека.
На берегу, на больших камнях, сидел молодой мужчина, одетый странно, не по их правилам, но ловко. Рассматривал её, подперев рукою подбородок.
– Ты перо потеряла, – протянул на ладони большое, очевидно, маховое, из крыла, а оно неспешно прямо на глазах обратилось бусами, её бусами с запястья.
– Стой, не двигайся! Поначалу голова кружиться будет, присядь.
