– Вижу. Я вижу мою дочь!
– Да, на поваленном дереве. У леса!
И Тулки шёпотом:
– Какое огромное дерево, мама…
– Тише, тише, новая моя дочь. Смотри и запоминай. Всё очень важно, каждый шаг и каждый поворот головы… Учись.
И, обратившись к Б’ури, произносит:
– Ты привёл нас к Лесу, нашему дому, вождь. Можно объявлять старшую из моих дочерей твоей женою. Оглядимся, устроим пир…
Оба, вождь и знахарка, ощущают странное чувство невозможности и несправедливости этих слов. Лес не вызывает радости, не узнаётся сердцем. Хочется развернуть лошадей и пустить их галопом. Подальше, чтобы не видеть чащу никогда больше. Всю жизнь не видеть и не слышать о ней ничего.
На повозках где-то заплакал ребёнок, потом ещё один.
Он поднял руку, остановив людей, спешился. Сделал несколько шагов вперёд.
– Оленге…
Что-то не так. В молодой знахарке, в её облике, малых движениях, взгляде – нечто неуловимо другое. Настораживающее ощущение, от которого холодок по спине, будто чуждая, иная красота поджидала их там, на границе леса. Будто идут они незваными гостями, не ко времени и не к добру. Нехорошо и тяжело на душе.
Трубка у неё в руке. Лёгкий дымок тянется к небу.
Но вождь знает правила, поэтому приветствует, приглушая поднимающуюся с самого дна сердца растерянность:
– Здравствуй, дочь племени своего.
Тут подала голос старая мать:
– Зачем трубка в твоих руках, Оленге-дочь? Не торопишься ли ты? Мы ещё не вошли под своды Дома, чтобы запирать его. Нам всем надлежит пропеть эту Песню Новых Границ!
Тишина. Дымок трубки. Выдох. Все глаза обращены к ней. Молодая знахарка нарушает один обычай за другим! Такого не бывало ещё никогда в истории их племени, никогда. И Эленге произносит:
– Мать, в этом лесу уже живут Совы.
Встала и крикнула, чтобы услышали все:
– Этот Лес уже населён! В нём уже живут! Это не ваш дом!
К ней спустилась огромная сова. Невозможно большая, таких просто не может быть на этом свете – вот о чём подумали в тот момент многие. Села бесшумно рядом, красиво, с величайшим достоинством.
– Смотри, мать! Смотри, вождь! Смотри, племя!
Эленге вскинула руки и взмыла вверх белым вихрем-птицей, вторая сова поднялась следом, они закружили над людьми, касаясь крыльями, обдавая ветром. Летали как танцевали, а люди следили за ними взглядами, вскрикивая от удивления или страха, когда совы неслись меж ними.
Волшебство всё длилось и длилось, изливаясь неслышимой песней, оседая в сердцах и мыслях, зарождая странные, непривычные вопросы в голове.
А потом совы вернулись к исполинскому стволу и, приняв человеческий облик и обнявшись, посмотрели на испуганных людей.
Растерянность и смятение царили в толпе. Сначала один, потом другой – и вот всё племя упало на колени перед странными и прекрасными существами на лесной границе. Склонилась в поклоне Тулки. Лишь вождь и знахарка-мать продолжали стоять, но лица их отражали ужас и изумление. И гнев, который подкатывал к горлу, сминая и заостряя ещё не родившиеся слова.
– Что произошло с тобою, дочь моя, в этом лесу? Кто этот дух? – мать говорит спокойно, но все знают эту глухую интонацию, из которой рождаются
Касхи выступил вперёд, протянув руки ладонями вверх.
– О, мудрые люди!
Развернулся к вождю.
– О, молодой вождь.
Потом, взяв Эленге за руку, снова обратился ко всем:
– Я беру эту женщину у вас на веки веков, ибо неисчислимое количество лет ждал её, чтобы принять женою и хозяйкой этих мест. Жена моя – щедрый подарок от вас, и я благодарен, – он склонился, прижав руку к сердцу.
Эленге продолжила:
– Да, мать, это мой по вечности муж! А это, – повернулась назад, – наш с ним Лес.
Стало совсем тихо. Растерянность старой матери росла. Она впервые за многие годы не знала, что делать.
А Эленге говорила:
– Да, я наложила границы. Вы можете пребывать рядом с нами, но никогда не войдёте внутрь моего с Касхи дома. Наши пути разойдутся отныне. Неделю! Неделю вы будете нам гостями. Потом вам следует уйти.
– Он дух, но ты, изменщица, человек! – Б’ури молниеносно выхватил и метнул кинжал.
Намеревался сказать о наказании за неверность, о неподчинении и расплате, традициях и законах, но не успел. Кинжал завис в воздухе, а Касхи в мгновение ока оказался рядом, смял вождя, крупного и крепкого мужчину, как кучу тряпок, и прижал к земле.
– Она не дух, вождь! Она моя душа. Не смей тревожить её и нарушать покой. Клянусь, не ты свидетель конца её жизни!
Касхи сам расправил вождю скрученные руки и ноги, помог сесть, потом, встряхнув, встать. Поклонился.
– Прости. Ты сильный вождь, но твоя горячность сорвалась с узды. Прими назад повод.
Эленге подняла руку с раскрытой ладонью, и нож, послушный и ведомый ею, полетел на уровне глаз от человека к человеку, чтобы увидел каждый: и старик, и ребёнок.
– Племя! Вот нож Б’ури-вождя, которым он хотел убить прекрасную Эленге, целительницу Сов! – слова Касхи слышат все, даже малые дети притихли.
– Запомните этот нож. Примите и закопайте здесь, на границе двух племён!
