А потом молния высекла искру о верхушку самого высокого дерева, будто саму душу подожгли изнутри.
– Вылетаем!
Дети тоже обернулись, чтобы следовать за ними.
– Нет, мы уже договорились! Постарайтесь удержать свой мир! Надеюсь, мы ещё увидим ваших птенцов!
И Касхи с Эленге поднялись в воздух.
Невообразимое и страшное с их высоты казалось ожившей чёрной сказкой, ночным кошмаром. Воздушные потоки непомерной силы, восходящие и нисходящие, выламывали крылья. Совы спускались ниже, но жар от горящего леса был невыносим, и Касхи с Элгой вновь набирали высоту. Встречный ветер держал их стеною, но они продолжали двигаться вперёд, домой.
Ещё один нисходящий воздушный смерч, как вдох, обрушился на них, они едва увернулись, раскинувшись почти вертикально. Вдох, втягивающий в себя облака и, как им показалось, готовый заглотить всё небо, Луну и звёзды – так велика была его сила.
– Касхи!..
То, что томилось в сердце предчувствием, наконец проявило им себя, ужас обретал голос и лицо. Земля раскололась под ними, как жуткая усмешка: неимоверных размеров трещина расходилась алым жадным ртом. Втянула воздух и выдохнула такую беду, рядом с которой они, исполины духа, ощущали свою незначительность и малость. В разверзавшийся рот валились тысячелетние деревья и глубинные озёра, затаённые болота и лесные полянки. Их Река, путеводная ниточка, разорвалась в своём вечном, как они думали раньше, странствии к морю – от такого несчастья не свернёшь, зашептала стоны тысячами голосов и рухнула водопадом, тут же превращаясь в клубы пара, застилая облаками своего ужаса и изумления всё вокруг.
Лететь уже не было сил. Перья тлели. Дышать становилось невозможно, и они закашливались, теряя высоту. Кричали в голос от боли, исходящей от всего живого. И сначала принимали на себя каждого, звали по имени и держали в жизни, сколько могли. Но как же их много там, погибавших. И тогда Касхи с Эленге пытались охватить собою весь Лес.
– О, ужас, ужас! Что мы можем? Что?!..
Ещё один жаркий восходящий поток ударил по ним, крыло Касхи обвисло, и он, взглянув на жену, ушёл вниз. Элга – следом, не раздумывая. Туман, пар, грохот разделили, смешали образы, навалились болью. Её ударила волна жара, отбросила, нестерпимо прошла по крыльям, и они разом ослабли. Сознание замутилось.
Элга думала обо всех сразу, но сил уже не хватало.
– Неужели это конец?.. Где Он?.. Я не могу лететь… Мир гибнет… Лес, лес, я иду!.. Нужно выжить… Я ищу тебя, муж мой!..
И тихой ответной мыслью:
А потом свет погас.
Река качала её. О берег ударялись то израненные руки Элги, то крылья. Два мира кидали её суть друг другу, держа между бытием и небытием – то сова, то человек. Душа бродила где-то, скиталась, искала. Звала. Тишина, лёгкий вкус гари.
Она не хотела открывать глаза, не хотела возвращаться.
«… Ты кинешься следом…».
Конечно! Она влетала в смерть раз за разом, но её неизбежно выносило в запахи, звуки и боль. И тогда, не открывая глаз, Элга пыталась снова.
Кто-то перевернул, потянул на берег.
– Касхи!?.
Нет. Старая медведица – ещё медвежонком они выхаживали её вдвоём – вытаскивала из воды Элгу-человека. Лизнула в плечо – больно! Вскрикнула и удивилась голосу. Глухой, низкий, с надломом, как та страшная трещина через лес, только без алого пламени.
Больно, очень больно оживать. Ухватилась за медвежьи лапы, вжалась в мех. И разрыдалась наконец.
Плакала долго, изнемогла от слёз и уснула. Медведица ушла, её сменила пара волков, легли с обеих сторон, согревая. Просыпалась и снова начинала рыдать. А Лес подставлял ей свои шкуры, лапы, крылья, грел, не позволяя остыть сердцу. Элга, пробуждаясь, находила в ладонях ягоды и орехи. Кто-то вылизывал ей лицо, затёкшие руки и ноги. Её тянули, звали, просили подняться, просили ожить.
Однажды у щеки – ощутила сначала, а потом увидела – его перо, принёс кто-то. Элга села и стала рассматривать, долго вглядываясь в детали.
«… Я найду тропку, изыщу способ, чтобы говорить с тобою… Я останусь рядом, в этом Лесу, чем-то большим и важным. Ты не одна, оглянись…».
И Элга стала искать его следы. Это был глухой период, как туман, густой и беззвучный. Она бродила и бродила без дороги и счёта дням, а Лес тихо ждал возвращения её души, расчищая тропы, подводя к тому, что искала. Несколько перьев, нож, обгоревший кусок одежды. По ним считывались ею последние минуты жизни Касхи, её мужа. Падал, оборачиваясь, горел то человеком, то птицей. Увидела, как разбивало о скалы и дробило руки-крылья, и как Река приняла в себя, омывая, растворяя боль и саму жизнь.
Так, то плача, то забываясь в полусне-блуждании, Сова добралась до пещеры. Легла там, в их общем доме, смежила веки и уснула. Долгий-долгий сон накрыл её покрывалом, и они наконец-то встретились, обнялись жарко и радостно. Река в этом сне сверкала зарницами и пела им на все голоса. Они пили её воду, как исцеляющее снадобье, и потоки эти были – уносимые вдаль слёзы, горечь потери, которой, как оказалось, и не было никогда.
