Перед ним на столике горела свечка, жирно, словно огонь питался не только воском, но и сальной материей этого воздуха. Джастин сидел в солдатской столовой, вместе с Дереком греясь у печи и уже битые двадцать минут отогревал замерзшие пальцы. Близилось рождество и северяне, будучи упертыми католиками, позволяли в святой праздник своим пленникам периодически заходить в столовую, где тем перепадали остатки скудной солдатской еды. Джастин вздрогнул, когда кто-то рядом заорал матом какой-то анекдот: он привык к энергичным солдатским жестам, твердым, громким шагам, грубым голосам, к табачному духу, к их бесцеремонности, а нередко и пошлости, но это все, хоть и укладывалось в голове, но все равно периодически напрягало. А младший лейтенант — высокий, взлохмаченный и загорелый детина — рассказывает о битвах, расстегнув рубаху до пупа и показывая шрамы, скачет в нескольких метрах от них и Джастина это бесит.
- Так, когда ты отправляешься на фронт? – наконец-то, решается спросить он, за двадцать минут тягостного молчания, с радостью отмечая про себя, что голос звучит почти твердо.
- Двадцать седьмого декабря. – Дерек крутит в руках дымящуюся чашку чая и Джастину кажется, что он сейчас утопится в кипятке, но Маррей, всего лишь, упорно избегает смотреть ему в глаза, словно чувствуя за душой вину еще не совершенных убийств.
- Это бесчеловечно. – Вздыхает южанин и от всей его сущности исходит какое-то странное беспокойство. Ни на одно мгновение его лицо не остается спокойным; он смотрит то вправо, то влево, то вдруг напрягается, то, так же нервозно разговаривает - всегда отрывисто, без пауз, будто с трудом подбирая слова. - Чье распоряжение? Эллингтона?
- Да… то есть, не совсем, - видимо Дерек, тоже испытывает мучительную неловкость, он беспомощно и озабоченно потирает лоб. - Майор Грант ссылается на недобор в своем полку и просит капитана дать ему две сотни человек. Первая сотня уходит сегодня с ним, а вторая после Рождества присоединяется к полку в десяти километрах к западу от реки Дорапон. Одним словом: мы в заднице.
- Откуда он вообще взялся, этот майор чертов? – ворчливым тоном произносит Джастин. - Это какой-то дружок Александра, так?
- Понятия не имею, но, кажется он знаком с его отцом, – говорит тот, не глядя на лейтенанта, его глаза неподвижно устремлены вниз.
Словно в забытье, он берет из открытой сахарницы кусок сахара, вертит его в пальцах и кладет обратно; в эту минуту он похож на пьяного.
Калверли отвернулся, не зная, что еще говорить. Он не хотел терять Дерека, не хотел, чтобы мальчишка уходил на войну и проходил через ее боль, однако все уже было решено и слова мало, что могли изменить.
- Прости лейтенант, - говорит Дерек совсем другим голосом, твердым, но глуховатым, неловко поднимая на Джастина взгляд, – если чем-то обидел тебя. Я рад был нашему знакомству. Может, свидимся еще в будущем. За тобой должок.
Разговор уже гаснул, словно догорающая сигарета, как вдруг неожиданно распахнулась дверь, и волна свежего ночного воздуха внесла в столовую сержанта. Дерек вскочил с кресла, остальные солдаты, ужинающие в столовой, умолкли и замерли. Джастин оглянулся и, пристально глядя на человека с залитым кровью лицом, встал на ноги, насторожившись и приготовившись к самому худшему.
- Поймал бунтовщиков. Твари решили нам праздник испоганить. – Заявил моряк, скривив свое исчерченное оспой лицо, быстро глянув на Джастина. – Кто сегодня дежурный?
- Я, господин сержант, - Дерек сделал шаг вперед, - рядовой Дерек Майк Маррей.
- Следуй за мной, - распорядился сержант и вышел за дверь.
Дерек беспомощно огляделся, но солдаты угрюмо потупили взгляды в полупустые тарелки, всем своим видом демонстрируя полное безразличие к тому, что происходит в лагере.
- И действительно… - пробормотал Дерек, накидывая на плечи шинель, - испорченный праздник.
Джастин направился следом, смутно различая в темноте дорогу, идя на звуки, которые вызывали в нем тревогу и панику, но так приятно взбадривали одеревеневшее, заспанное тело, что вялость сразу исчезала, точно душный туман под порывом ветра. В то же мгновение пронзительный, резкий крик разорвал воздух позади них, безумный крик человека, которого убивают, на которого, вдруг обрушилась оторопь ужаса смерти. Тотчас, вслед за тем, послышался дикий лай целой своры псов, лай терзающий, кровожадный, а дальше опять вопли страха.
