Пока остальные пьют шампанское, Скотт добавляет:
– Думаю, сегодня нужно хорошенько позаботиться о Пен, а то она выглядит слегка напряженной.
Все смотрят на меня.
– Нет-нет, я в порядке.
Он откидывается назад, опираясь на одну руку, и рассматривает меня, точно пациентку.
– Брось, Пен, уж я‑то могу распознать паническую атаку. – Скотт пьян и не думает о приличии, не думает, что ставит меня в неловкое положение. – Ты выглядела измотанной. Как рука?
Сердце сбивается с ритма, и я не знаю, как поступить. Засмеяться? Согласиться? Обратить его слова в шутку? Я не привыкла к подобным испытаниям. Я привыкла быть актрисой на сцене, где зрители мне аплодируют. Если я потерплю провал перед другими, перед друзьями и семьей, рухнет все, что я так долго строила. Я жду, что кто‑нибудь выйдет ко мне на сцену и спасет положение, но друзья молчат. Ждут ответа, нахмурив брови.
Скотт ведет себя как последняя сволочь, и мне хочется провалиться сквозь песок. Вместо этого я встаю и отряхиваюсь.
– Все хорошо, Скотт, – уверяю я. Не стоит заводиться: злость только ухудшит ситуацию, сделает ее более драматичной и привлечет внимание. Но я в ярости. Лицо у меня пылает. Я выливаю шампанское из бокала, оно шипит и пузырится на песке. Я бы все равно не стала его пить.
Все молчат. Я не могу смотреть на них. Они опустили глаза, и тишину нарушает лишь пение, доносящееся с виллы. Я разворачиваюсь и ухожу.
Скотт бросается за мной.
– Пен, все нормально? Я не хотел тебя расстроить…
– Отстань, – цежу я сквозь зубы. – Ты выставляешь меня…
– Кем? – спрашивает он.
– Неважно.
Пытаясь от него оторваться, я перехожу на бег, из-под ног летит песок. Скотт поставил меня в неловкое положение, где я не могу ничего контролировать. Люди не привыкли видеть меня такой: беспокойной и измученной.
Гости выстроились на балконе, как на подиуме; Элоиза, Бретт и остальные перегнулись через перила. На улице темно, и я с трудом различаю лицо Элоизы, но вижу, как она наклоняется сильнее и пристально смотрит в нашу сторону. Должно быть, понимает, что назревает скандал. И как мне теперь защищаться?
Я прячусь в тени балкона, подальше от любопытных взглядов и от Скотта, который проходит мимо и, не заметив меня, устремляется на берег, чтобы поискать там. Прекрасно. Представляю себе мысли тех людей на пляже: «Бедная Пенни», «Что же случилось у Пенни?». А потом об этом узнает Кев и будет удивляться, с чего я паникую. И, скорее всего, упомянет Роба. С балкона раздаются громкие голоса, и кто‑то прямо надо мной интересуется, куда я подевалась. Я, конечно, могу оправдаться беременностью. Гормоны и впрямь дают о себе знать: я устала и вымоталась.
Выхожу из безопасной тени, бегом взбираюсь по ступеням и открываю ворота во двор. Резко останавливаюсь. Музыка играет еле слышно, гости с тревогой переговариваются. Наш дом напоминает ночной клуб во время закрытия. До меня четко долетают страшные фразы: «Один из детей пропал. Один из них исчез».
От этой новости у меня перехватывает дыхание, как от удара, я прошу Джули повторить, и голос у меня срывается. Может, я неправильно расслышала? Конечно же, я неправильно расслышала.
– Что ты сказала?
Противно признаваться, но в первую очередь на ум приходит Коко. Она потерялась. Теперь‑то Элоиза поймет, какая она безответственная мать: оставить малышку, а самой пойти на вечеринку. Облизываю соленые губы и рассматриваю бледные, встревоженные лица. И где же Элоиза?
Следующие слова Джули я уже понимаю с трудом. Во дворе включаются яркие фонари, музыка перестает играть. Тяжело дыша, выходит Бретт, и отъезжает на велосипеде Роб. Кев со всей силы толкает заднюю дверь и едва не сшибает Джули с ног.
– Пен, Эдмунд пропал. – Бретт. Мой брат. Сжимает мне плечи потными ладонями. – Исчез.
Мой сын пропал. Рози сказала, что двадцать минут назад он был в доме, играл с Коко. На кофейном столике разложена детская версия «Монополии», бумажные банкноты валяются среди банок с газировкой и пакетов с чипсами. Прошло двадцать минут. Рози сидела в проклятом телефоне, а Леви воткнул наушники и, конечно же, не слышал, как Эдмунд выскользнул из дома – или как кто‑то его забрал. Двадцати минут хватило, чтобы он потерялся или чтобы его похитили. Похитили? Нет, не может быть. Не на этом острове. Не здесь. И никто ничего не видел.
Начинается быстрый осмотр виллы – под кроватями, за шторой в ванной, в туалете, – который заканчивается обвинениями под оглушительный стук сердца. Велосипед тоже исчез. Пешком Эдмунд не мог уйти далеко, но велосипеда нет, значит, сын уехал.
– Скажи, во что вы играли, – спрашиваю я у Коко.
– В прятки? – предполагает Кев.
– Догонялки?
– Нет, – мотает головой Коко.
– Рози? – Я с трудом произношу ее имя.
Она молчит, потому что чувствует вину. Ну а кто, черт подери, виноват? Рози не поднимает глаз. На лице отражаются шок, боль и страх.
