Упираю руки в бока и осматриваю гостиную, остальные толпятся снаружи. Лучше бы уже начинали поиски. Но они стараются оставаться оптимистичными и спокойными. С детьми такое случается, малыши убегают и слоняются по окрестностям, потом им влетает. Так думают остальные. Некоторые даже продолжают пить на балконе.
– Наверное, он поехал покататься, – пожимает плечами Леви. Я еле сдерживаюсь, чтобы его не ударить, и выбегаю из дома.
Паника постепенно растет от «Почему за ним никто не смотрел?» до «Твою мать, где же он?».
Мой муж обращается к гостям с просьбой о помощи, и мы бежим на поиски: Кев в одну сторону, а я в другую. Выкрикиваю имя сына, пока не садится голос, но ответа нет, и неважно, сколько наших друзей сейчас рыскают по кустам среди дюн. Меня накрывает паника, потому что нет ответа, нет Эдмунда.
Из соседнего дома с чашкой имбирного чая выходит женщина, которую я раньше не встречала. Хватаю ее за плечи и умоляюще спрашиваю, не видела ли она здесь маленького мальчика на велосипеде.
– Черные волосы, карие глаза. Ему всего шесть. Он ушел через главные ворота. Пожалуйста, скажите, что видели его.
– Простите. – В голосе женщины слышится беспомощность. Но она не возвращается внутрь, а ставит чашку на крыльцо и вызывается помочь нам. – Я пройдусь по домам и поспрашиваю, видел ли его кто‑нибудь.
– Спасибо, – выпаливаю я. – Большое спасибо.
Я готова ее расцеловать, она такая хорошая и говорит дельные вещи. Увидев поздним вечером мальчика на велосипеде, люди могли забрать его к себе в дом или позвонить в полицию.
Бегу по улице, освещая путь телефоном, и уговариваю себя не плакать. Ведь мы плачем, когда случилось что‑то плохое. Конечно, и сейчас ситуация не блеск, но сын скоро найдется, и мы посмеемся с друзьями над нашими страхами, и выпьем чаю, и я буду чувствовать себя ужасной матерью, а соседка, рассказывая мужу обо мне, возможно, наговорит гадостей, но все будет хорошо. Я ответственная мать. Мой сын играл на вилле рядом, где его было видно. Я как раз собиралась проверить детей, вернулась бы с пляжа и проверила. Я здесь единственная трезвая. Я одна не пила.
Черт. Я чертыхаюсь снова и снова, пугая людей, которые заканчивают ужин у себя во дворах и собирают посуду.
– Вы не видели маленького мальчика? Он пешком или на велосипеде. Шесть лет. Вот такого роста, – показываю я, преодолевая стыд. – Я его мать. Мой сын исчез с виллы.
Я словно оправдываюсь за безответственное отношение к сыну. Но никто его не видел. Никто не видел моего Эдмунда.
Разворачиваюсь и бегу обратно к вилле, подгоняемая паникой. Всего раз в жизни я ощущала такой страх. Только раз. Но мне слишком знакомо это отвратительное чувство, и я не знаю, как теперь успокоиться. Твою мать, где же Эдмунд?
Женщина, которая вызвалась нам помочь, привлекла группу соседей, и теперь они, освещая себе путь телефонами и фонариками, обходят окрестности, стучатся в дома и расспрашивают людей. Кева нигде не видно. Возможно, он уже нашел сына: Эдмунд в пижаме и тапочках собирал в другом конце улицы шишки или охотился с фонариком на сов и летучих мышей. Он любит за ними наблюдать, когда мы приезжаем на остров. Совершает вылазки и рассматривает ночных животных в свете фонаря. Но не стоило уходить одному. Глупый мальчишка. Его ждет хорошая взбучка, но сначала тысяча поцелуев. Может, привлек крик птицы или гул моторной лодки? Ему нравится исследовать. Нравится быть независимым.
К черту Скотта, от которого пришлось убегать. К черту коллег Кева с их тостами. Но я держусь, я не плачу.
Когда Кев возвращается ни с чем, подняв руки вверх, словно капитулируя перед фактом, что мой сын пропал – мой сын, не его, – вот тогда у меня по щекам начинают бежать слезы. Я бью Кева по рукам, чтобы он их опустил, бью снова и снова, потом бью по лицу, и на щеке у него вмиг появляется красная отметина.
– Где Эдмунд? Твою мать, где он?
– Успокойся, Пен. Просто успокойся, – призывает муж, одну руку прижимая к щеке, а другую выставив вперед, будто защищается от нападающего монстра.
Но он не знает, что такое происходит уже не в первый раз. Я не могу потерять еще одного сына. Только не это. Падаю, как в замедленной съемке, кто‑то пытается меня поднять, но я отбиваюсь. Я будто распалась на части и не в силах собраться. Мой сын пропал. Мой второй сын. Мой сын никогда не вернется, потому что тот, первый, тоже не вернулся. И виновата Рози.
Во всем виновата Рози.
Раньше Пенни всегда выглядела собранной и спокойной. Ни разу не видела, чтобы она так себя вела с дочерью или вообще с кем‑то. На самом деле наблюдать через окошко виллы Бретта и Сэл за тем, как собачатся дочь с матерью, не только противно, но и захватывающе. Все равно что наблюдать за парочкой, которая ругается на людях, или за официантом, которого унижают. Понимаешь, что неприлично, но взгляд отвести не можешь.
