– Довольно странный мальчик, – добавляю я. И тут же об этом жалею. Не самая подходящая фраза в данный момент, но ведь так и есть: в Эдмунде присутствует нечто темное, да еще это лицо, на котором вообще не отражаются эмоции. Так и вижу, как он младенцем лежит в кроватке, люди вокруг изо всех сил стараются вызвать у него улыбку, но ничего не выходит. Могу представить его персонажем «Семейки Аддамс» или фильма ужасов. Такого ребенка и врагу не пожелаешь.
Мы с Сэл едем рядом, и я сообщаю:
– Джули сказала, что его биологические родители – преступники.
Ее светлые волосы развеваются на ветру, от них пахнет персиком и подростковой косметикой. Задница обтянута дорогими леггинсами, будто Сэл только и ждала случая их нацепить. Мы едем в гору, и ягодицы моей спутницы переваливаются из стороны в сторону. Она пожимает плечами:
– И что?
Видимо, я единственная, кого это волнует.
Мы добираемся до вершины холма, оставляем велосипеды у дощатого забора и поднимаемся по скалистой тропинке вдоль океана. В темноте он кажется огромным: бесконечное черное полотнище. Здесь звезды ярче. И ветер сильнее. Я стараюсь удержать равновесие. Тут жутковато. Справа от нас волны разбиваются о скалы, словно предупреждая об опасности. Впереди над утесом нависает маяк, как призрак в белых одеждах. От него веером разливается яркий свет, а затем исчезает, но слышится шум механизма – будто где‑то далеко происходит кораблекрушение. Заброшенное местечко. Я рада, что не одна здесь.
Когда мы добираемся до вершины маяка, я почти забываю, зачем мы сюда пришли. Но тут Джули принимается звать Эдмунда, и ветер относит ее высокий сильный голос в открытое море, а я задерживаю дыхание.
– А вдруг это его настоящие родители? – говорю я волнам, поскольку Джули и Сэл не слышат меня. – Вдруг они пришли и забрали его?
Я боюсь, что правда выйдет наружу, а вокруг слишком много свидетелей, готовых понаблюдать за моим падением. Как только полицейский связывается из машины по радио с городскими властями, поиски приобретают серьезный характер. Я обессиленно прислоняюсь к стене виллы. Перл и биологического отца Эдмунда не могут найти. Они либо где‑то на субботней вечеринке, либо здесь, на острове. Оба не отвечают на звонки; надеюсь, полиция проверит их дом. Кев – единственный, кто знает, о чем я думаю, единственный, кто тревожится не меньше меня.
– По-моему, его похитили. – Голос у меня срывается и становится похожим на голос Эдмунда.
Кев обхватывает руками голову и смотрит на меня. Мы искали ребенка целый час, звали его. Прочесали три дороги, идущие параллельно друг другу вдоль океана, обшарили основные пляжи в бухте, пещеры, скалы, маяк, кемпинг, город, район вокруг паба. Но сын исчез. И никаких следов.
– Может, это не они, а кто‑нибудь другой, – предполагаю я.
– Откуда у тебя такие мысли? – спрашивает Кев, а молодой полицейский смотрит на меня, оторвав взгляд от телефона. Он общается с кем‑то на материке, но старается уловить мои слова. Большинство гостей вечеринки разбрелись по острову в поисках Эдмунда, оставив нас с Кевом наедине, и мы вернулись на виллу, где можно обняться и поплакать.
– За мной наблюдал странный парень, – поясняю я Кеву. – Вчера в городе. Не знаю почему, но у меня от его взгляда мурашки пробежали.
Коп заканчивает разговор по телефону и знакомит нас с положением дел: полицейские и криминалисты скоро прилетят на остров на вертолете. Так что в помощи отдыхающих нет необходимости.
– Подкрепление будет здесь через двадцать минут, – сообщает он, выходя из машины. – Мы осмотрим все виллы в этой бухте и в остальных.
– Хорошо, – говорю я ему, глядя в глаза. – Поскольку я считаю, что моего сына похитили.
– Но с кем мог уйти Эдмунд? – недоумевает Кев. – Кто‑нибудь обязательно заметил бы.
Я пожимаю плечами, губы дрожат. Перевожу взгляд на темную виллу Элоизы и Скотта. Их дети там, внутри, спят.
– Не представляю. Помнишь человека вчера на пляже? Он наблюдал за нами.
– Не уверен, что там действительно кто‑то был…
– Я своего сына знаю, – огрызаюсь я. – Не мог он сказать остальным, что просто идет в туалет, и сбежать из дома.
– Но он любит бродить по окрестностям…
– Не по ночам же! – взрываюсь я и отворачиваюсь от Кева. – Он не мог уехать ночью.
Кев пропускает мимо ушей комментарий про «своего сына». Он знает, в чем тут дело. Мы с Кевом во многом похожи. Блаженство в неведении, и мой муж ценит покой не меньше моего. Как часто мы выбираем отрицание вместо правды, молчание вместо конфликта, секс вместо ссоры? Как часто целуем губы, которые чего‑то недоговаривают, и улыбаемся в ответ на сердитый взгляд? Объятия вместо ударов, смех вместо слез, вино вместо воды. Удовольствие – вот наша движущая сила. Боль становится постоянной, если пустить ее внутрь. Лучше перевязать кровоточащие раны. Лучше увеличить дозу лжи.
Мы сами выбрали этот путь. Ложь лучше истины, секс лучше честного разговора.
– Это карма, – жалуюсь я, закрыв лицо руками. – Сплошная карма.
