– Ага, там только меня и не хватало, чтоб разобраться, куда делся Эдмунд.
Так и живем. Очень часто наши слова провоцируют или ранят разнообразными способами. Бесстрастными голосами мы манипулируем друг другом или стараемся уколоть. Повышение тона может выдать накал эмоций, поэтому мы произносим слова невозмутимо и ровно, желая причинить ту же боль, что чувствуем сами из-за отсутствия прикосновений, любви, секса, близости. К тому моменту, как Скотт выходит из комнаты, из дома, из поля зрения, тоска по его теплу и вниманию так возрастает, что я тону в ней. И сколько ни старайся, я не смогу всплыть, не смогу стать для него желанной. Вот мы и продолжаем жестко и резко кромсать друг друга колючей проволокой слов.
Когда я смотрю в окно на Кева и Пенни, крепко сцепив руки в замок, в голову лезут очень странные мысли, которые пугают. Сегодня муж дотронулся до меня впервые за долгое время. Сможет ли шок от пропажи Эдмунда снова свести нас со Скоттом?
Чтобы заняться здоровьем, человеку нужен сигнал тревоги: рак, диабет, смерть в семье, развод. Чтобы исцелиться, нужна травма. Если не страдаешь, то и не вылечишься. Я страдаю уже давно, но никак не перейду к выздоровлению. То же самое и с нашим браком. В какой момент начнется выздоровление? Еще подождать? Понять и простить? Когда уже вид моих ног, закинутых на плечи сантехника, пока тот входит в меня, исчезнет из памяти Скотта?
Это произошло в обеденное время, когда Коко была еще младенцем и спала беспробудно. Я приготовила кофе сантехнику и сосредоточилась на салате, все началось так быстро, так внезапно, что от неожиданности я невероятно возбудилась. На скамейке, ноги раздвинуты, волосы в майонезе, юбка задрана, молния у него на брюках расстегнута, руки сжимают мне бедра, он входит в меня. К тому моменту я уже забыла, как Скотт запускает пальцы мне в волосы, как легонько гладит мою руку, пока мы смотрим фильм, забыла его улыбающиеся глаза и нежный язык. Так ведь всегда бывает, когда выходишь замуж и появляются дети, верно? Секс прекращается. Прекращаются веселье, дружба, влюбленность. Ведь так?
Майонез отлетел в сторону и размазался по стене белыми потеками, и в этот момент, перепрыгнув через брошенный на пол портфель, на кухне появился Скотт с бледно-серым от гриппа лицом. Но болезнь не помешала ему ударить сантехника так, что хрустнула челюсть. Бедняга даже не отбивался: понимал, что заслужил взбучку.
Мне муж не сделал ничего. Не ударил, не крикнул на меня, даже не плюнул. Я получила лишь холодное равнодушие. Леденящее молчание. Безучастного нелюбящего мужа, который отдалился, погрузился в дела и карьеру еще больше, чем до этого случая.
Так меня наказали и продолжают наказывать. И будут наказывать дальше. Потому что мы никогда не исцелимся, даже после всех перенесенных страданий.
Кев и Скотт уезжают вместе, друзья Кева решают поискать внизу на пляже, а я задерживаюсь у входа. Пенни приседает на корточки посреди гравийной дороги, прячет лицо в ладонях и тихо, по-детски плачет. Она не знает, что я за ней наблюдаю, но ее боль отзывается во мне. Хочется ее обнять.
Есть одна идея, которая мне давно уже не дает покоя. Сейчас, когда рядом никого нет, когда все гости отправились на поиски, вселенная дарит мне волшебный миг. «Вот он, шанс, – говорит она. – Действуй!»
Кев и Пенни – как семья для Скотта. Если бы мы с Пенни стали близкими подругами, из нас получилась бы великолепная четверка: вместе встречали бы Рождество, проводили весенние каникулы на винограднике. Она бы ценила меня и уважала. Раскрыла мне свои секреты. Скотт увидел бы в нас близняшек, которые вместе накрывают на стол, покупают подарки на дни рождения и делают маникюр. Я бы стала такой женой, как он хочет: практичной, экономной и ответственной.
Я решаюсь на немыслимое: на дрожащих ногах выхожу за ворота и останавливаюсь позади Пенни. Наши тени соприкасаются, меняя форму. Мы с ней одни на улице, в мигающем свете фонаря, куда стайками слетаются мотыльки.
Приседаю и обнимаю ее худое подрагивающее тело. Оно чужое и твердое, как бетон. От неожиданности Пенни резко выдыхает и поворачивается, и у меня вспыхивает лицо. Чувствую себя идиоткой.
– Ты меня до смерти напугала, – прерывисто произносит она и вытирает рукой нос и глаза. Смотрит, будто увидела чудовище из страшной сказки. Может, я и есть чудовище. Но мне необходимо попасть в добрые книжки Пенни, потому что благодаря этому я надеюсь, очень надеюсь попасть и в книги Скотта.
– Прости. – Я качаю головой и протягиваю скомканную салфетку, завалявшуюся в кармане. – Чем помочь?
Пенни берет салфетку и вытирает нос. Она все еще сидит на корточках, и я подаю руку. Пенни сначала рассматривает ее, будто хочет удостовериться, что на коже нет болячек, и только потом принимает помощь. Меня пробирает дрожь, на лбу выступает пот. Ко мне словно прикоснулась королевская особа. Глупо, но чувство именно такое. Возникает желание поцеловать ей руку, как принцессе. Но я просто улыбаюсь.
