Мамочки, которые нагло врали, будто первые месяцы дались им легко, становились нашими врагами. Серьезно, у них нужно забрать детей, удалить из материнских групп и выпороть. Как вообще язык поворачивается сказать, что это легко? Если при мне мамочка рассуждала о младенчестве и уверяла, что это самое чудесное время, что на нее сошла благодать, что она готова родить еще десять тысяч детей, я с трудом сдерживалась, чтобы не плюнуть ей в лицо.
Это резиновое розовое существо, которое впивалось в мою кровоточащую грудь и высасывало из меня жизнь по капле, не могло быть любимым. Но приходилось притворяться, чтобы поддерживать отношения с другими мамочками, которые сюсюкали и ворковали над своими младенцами. Ловко пеленали их, извлекали грудь и припечатывали к ней ребенка. И щебетали, какое это счастье. Любовались тем, как он сосет и причмокивает, как сжимает кулачок, потому что хочет еще молочка: «Только посмотрите, это же совершенное творение природы».
Мой ребенок лежал в коляске, неуклюже замотанный, кулаки торчали наружу и мерзли. Когда он просыпался, приходилось его перепеленывать.
Не то что Рози – девочка со светлыми кудряшками и розовыми щечками. Ей всегда делали комплименты. Как я могла любить дочь и не любить сына? Как умудрилась стать таким чудовищем?
Пенни не отвечает на мой звонок, и я возвращаюсь обратно по лестнице. Наверху вижу силуэт Рози: руки опущены, но кулаки сжаты от злости. Решимость, которую я наблюдала в ней немногим ранее, теперь направлена на меня. Она нависает надо мной, и ее вид, контур тела и скрытое тенью лицо заставляют меня остановиться на полпути и отступить. Я цепляюсь за перила, ногти впиваются в дерево. Не знаю, откуда взялось ощущение опасности. Похожее чувство толкает муравьев закупоривать входы в муравейник перед дождем. Оно нужно для защиты. Для выживания. От Рози исходит угроза.
– Если мама узнает, что ты давала мне наркотики, представь, что она скажет копам?
Ее слова звучат так резко, что чуть не сбивают меня с ног. Понимает ли она, как я дорожу своими детьми? Как боюсь потерять Скотта? Рози, может, и нет, а вот Пенни отлично понимает, и, если я испорчу с ней отношения, от меня отвернутся и Скотт, и дети. Рози даже не осознает, как сильно может мне навредить. Я лишусь детей, мужа и любой надежды на дружбу с Пенни. Но зачем это Рози? Чего она хочет добиться?
Выдавливаю из себя короткий глупый смешок: мол, я не нервничаю.
– Ты о чем?
– Следующей ночью, к двум часам у меня должны быть пятьдесят тысяч долларов, или я все расскажу. – Она показывает мне экран телефона, но я ничего не вижу. Перед глазами стоит лицо мерзавки-манипуляторши.
Прищуриваюсь:
– Что это?
– Наше с тобой фото в кабинке.
Она спускается на пару ступенек и подносит экран к моему лицу. На фотографии мы в туалете и пакетик с наркотиками на заднем плане. Рози прячет телефон в карман, чтобы я не выхватила его, снова поднимается, и ее лицо скрывается в темноте.
– Думала, ты уничтожила файл.
Я с трудом сглатываю. Можно, конечно, отобрать трубку и удалить фото, но картинка все равно стоит перед глазами. К тому же Рози наверняка сохранила снимок в облаке.
Здесь везде полицейские. Меня немедленно арестуют за употребление наркотиков и за вовлечение несовершеннолетнего. Кто‑нибудь из полиции острова вспомнит мое лицо. В крови найдут наркотики. Всего один анализ, всего капелька слюны – и меня обязательно посадят. А то и начнут подозревать в похищении Эдмунда.
– Пятьдесят тысяч, – повторяет Рози.
Кто‑то назовет ее действия шантажом, запугиванием, вымогательством. Но не я. Я скажу, что это жестокость. И я только сейчас поняла, как расчетливо, коварно и продуманно умеет манипулировать Рози Фишер. Бунтарка, которая обводит вокруг пальца мать и представителей власти, принялась за меня. Я должна была понимать, что вчерашний эпизод в туалете мне еще аукнется. Но зачем ей деньги?
– Рози, у меня нет пятидесяти тысяч. – Я стараюсь говорить спокойно, хотя подмышки вспотели.
– Фигня. Твои платья стоят тысячи долларов, ваш дом больше нашего. Да одни твои часы столько стоят. Поэтому мама тебя и ненавидит. Вечно тебя обсирает.
Качаю головой. Так и вижу, как Пенни говорит про меня гадости. Я знала, что не придумываю.
– Почему ты так со мной поступаешь? Ты это заранее планировала?
– Мне позвонила мама и сказала, что ты обвинила меня в безответственности, наябедничала, будто я сегодня вечером плохо следила за Эдмундом. – Она делает еще шаг назад.
А, вот оно что. Вот из-за чего сыр-бор. Я встала между ней и матерью. Но Рози не могла пойти на такое исключительно из мести. Подумать только, пятьдесят тысяч!
– Зачем тебе деньги прямо сейчас?
Она пропускает вопрос мимо ушей.
– Можешь перевести на мой счет.
– Боюсь, муж догадается. И в банке догадаются.
– Клянусь, я сейчас же отправлю фото маме! – орет она в истерике. – И тебя арестуют. Копы по всему острову.
– Подожди.
Вижу, что Рози собирается нажать на экран, и протягиваю к ней руку. Десять минут назад она кричала на кого‑то по телефону. Дело не только в том, что я солгала Пенни.
