Злобные слова против воли готовы сорваться с языка. Я ее обидела. Видно, что Элоиза вот-вот заплачет. Но она обидела меня еще сильнее, перетягивая Рози на свою сторону. Не могу ее больше слушать. Она пытается вызнать, что между нами произошло, но я разворачиваюсь на пятках и бегу прочь – прочь от виллы, от Элоизы, от моей несчастной дочери, от собственных ядовитых, убийственных слов. Бегу мимо домов под затухающими фонарями, вниз по расшатанным деревянным ступеням, спотыкаюсь и почти падаю. Хватаюсь за перила и продолжаю бежать, останавливаюсь только на пляже под соснами. Ладони в занозах, лодыжки ноют. Со всего маху опускаюсь в мягкий песок, и он нежно обнимает меня, хотя не уверена, что заслуживаю такую нежность. Пытаюсь вдохнуть и никак не могу. Легкие пульсируют от напряжения. Над губой выступил пот. Меня накрывают рыдания, и я наконец признаюсь себе, что сама во всем виновата. Рози. Что же я сделала с Рози? Я больше не могу сопротивляться чувству вины. Тело дрожит от угрызений совести, они готовы меня задушить.
Ненавижу себя. По-настоящему ненавижу себя за то, что не была идеальной матерью.
Когда я возвращаюсь к себе на виллу, Скотт все еще похрапывает на диване; руки сложены на груди, будто он молится за нас. Не мешаю его молитве и отправляюсь в спальню в надежде найти покой и утешение рядом с раскинувшейся на кровати Коко. Я ложусь, и дочка утыкается мне в живот, словно только этого и ждала. Мать и ребенок навсегда связаны невидимой нитью. И наконец приходит облегчение, которого я так долго ждала. Нюхаю взмокшие волосы Коко, отдающие молоком, осторожно целую ее в лоб, и на коже остается след моих губ. Еще от нее пахнет подгузниками и резиновыми игрушками. Лежу и слушаю, как дочка дышит и причмокивает во сне, стараюсь не плакать.
Пенни не виновата. Она просто поднесла зеркало к моему лицу. Когда злишься, очень неприятно увидеть себя со стороны. Но я и так знаю, какая я, знаю, как обидела Скотта и чего заслуживаю. Рози не удалит фото. Я в самом настоящем тупике. Но это мое искупление, и я всегда знала, что оно меня настигнет.
Снова поворачиваюсь к Коко и смотрю, как моя дочурка спит. «Обещаю, я стану лучше ради тебя, – мысленно говорю я и глажу ее по пухлой щечке. – Ради тебя и Леви. И ради Скотта. Но сначала мне нужно пройти через наказание».
Пенни больно. Она расстроена, что полиция шла по ложному следу, но ее слова о моем материнстве глубоко ранили меня, внушили страх и неуверенность. Она снова обернулась против меня. Мы больше не друзья, теперь она видит во мне угрозу. Возможно, глупо было с моей стороны считать, что мы вообще можем дружить. Мы как богиня и демон, и она рано или поздно все равно распознает мои уловки.
На столе стоит блюдо с круассанами, два латте, чаша с виноградом, а в центре – слойки с черникой. Джорджия накрыла на стол и приказала нам со Скоттом присесть на пять минут и поесть. Она торопится, велосипедные корзины до краев наполнены продуктами: они с Уильямом собираются отвезти завтрак Пенни и Кеву. Джорджия стала мамой для нас всех, проверяя, чтобы каждый поел и отдохнул, прежде чем продолжить поиски со службами спасения. Даже не успеваю сказать спасибо. Когда она убегает, я стою на пороге ванной, вытираю голову полотенцем, теперь чистая и вроде даже бодрая.
Стараюсь не думать об обещании Рози разослать фото, если я не верну Эдмунда. У нас есть план.
У нас есть план. У нас есть план.
При виде еды желудок начинает урчать. Коко и Леви еще досыпают, так что мы со Скоттом можем насладиться банкетом без детей.
По телевизору передают новости, их звук спасает от тягостного молчания. Скотт жестом указывает на стол, и сердце у меня начинает усиленно биться, когда я встречаюсь с мужем глазами. Нужно чем‑то заполнить неловкую паузу. Подхожу, беру латте, снимаю крышку и добавляю два пакетика сахара. Пластиковой ложкой перемешиваю пену, снова надеваю крышку и подаю Скотту. Он всегда пьет кофе с двумя ложками сахара. Не помню, когда в последний раз делала ему кофе. Но вот подвернулся случай, и Скотт принимает от меня стакан с легким намеком на улыбку.
– Правда у Кева замечательные родители?
Беру другой стакан и отхлебываю горячий кофе. У него такой приятный сливочный вкус, что на мгновение хочется забыть о происходящем – о полиции, собаках, вертолетах, о журналистах, прибежавших на запах жареного. Хочется просто сидеть с мужем за столом, наслаждаться завтраком и болтать, будто мы на отдыхе и снова влюблены. Отбрасываю назад мокрые волосы, рассыпавшиеся по голым плечам, и разрезаю круассан. Пусть дети поспят подольше, чтобы продлился этот момент. Ловлю себя на том, что задерживаю дыхание.
– Джем? – предлагаю Скотту.
